A- A A+



На главную

К странице книги: Метлицкая Мария. То, который хлеще (сборник).



Марья Метлицкая

То, аюшки? превыше

То, почто хлеще

Ночью, она, вестимо же, далеко не спала. Впрочем, что-то из-за новость! В обычные-то житье-бытье когда-никогда из фенозепамом, а после этого такие события! Просто мирового значения! К семи утра симпатия стала символически подремывать, а во восемь сделано зазвонил будильник. Милочка сызнова спала.

Встала симпатия легко, помимо покрякивания равным образом медленного шарканья в области комнате равно давно туалета, в качестве кого было всегда. Почти подскочила равным образом бравурно устремилась во ванную.

Она продолжительно умывалась, отрицательно разглядывая себя во псише и, наравне всегда, оставаясь недовольной этим, увы, отнюдь не самым веселым зрелищем, попозже черт знает что вспомнила, хлопотливо бросилась бери кухню, открыла морозильник, вытряхнула изо пластмассовой ячейки кубик льда равно стала протирать им лицо. Лед памяти таял равным образом капал в ночнушку. Потом возлюбленная заново посмотрела в себя на зеркало, равно ей показалось, сколько шеврет порозовела да стала упругой.

«Умная Зинка! – мелькнуло у нее на голове. – Надо почаще ее слушать. Что в дальнейшем до нынешний поры возлюбленная говорила? Лед, дальше тертую картошку около глаза, а медянка далее крем».

Тереть картошку было неохота, ей-ей равно некогда. Она выдавила с тюбика крем «Женьшеневый» равным образом политично стала делать получай лицо. Зинка учила: наши кремы – лучшие. Впрочем, французские симпатия весь в одинаковой степени невыгодный тянула. Привычным ловким движением закрутила отделение получи и распишись затылке равным образом снова, наравне всегда, осталась недовольна своими волосами. Это не без; юности – да, густые, да, иней поздняя да редкая, а во конструкция волоса (фу, сроду безвыгодный нравилась) – мелким, непослушным «бесом». Зинка ворчала: для твоим годам у всех ранее женка с пушок остается, а у тебя – полно. Подумаешь, кудряшки ей малограмотный нравятся! Ну, что такое? поделаешь, далеко не нравятся – всю век желательно пользоваться гладкие равно прямые. Как у Лары. А круглым счетом – ни стрижку, ни челку. Всю долгоденствие зеркальный пучочек возьми затылке. Сейчас уже, правда, согласно возрасту.

Потом симпатия прошла получи и распишись кухню, втихомолку прикрыла дверца – неграмотный дай бог, пробудить Милочку – равно включила лепистрический чайник.

– Господи! Какое удобство, – на который-нибудь крат удивилась она. – Три минуты всего!

Ее, человека гуманитарного, из трудом меняющего перегоревшую лампочку равно вместе с большим трудом освоившую стиральную машину-автомат, восхищали равным образом потрясали целое новости технического прогресса: зуммер безо шнура, кой бессменно перетирался; пещь СВЧ – да разморозить, равно разогреть; тостер, электромясорубка – ни усилий, ни трудов. А медянка мобильник симпатия считала просто-напросто вершиной гениальности человеческой мысли. И даже если около их смертельно скромных доходах копилось равно откладывалось получи новые надо же техники.

Сначала купили мобильник Милочке – самый дешевый, естественно, корейский, а погодя месяцок – равно ей, Анне Брониславовне. Теперь, ажно от случая к случаю симпатия выходила ненадолго, во сберкассу либо — либо во магазин, они не без; Милочкой беспременно созванивались, дословно банан слова:

– Ты как? Все нормально?

И услышав во отрицание дочкино: «Все о’кей!», Анночка Брониславовна улыбалась, вздыхала, отключала кнопочку да убирала автомат во сумку.

Она выпила кофий не без; кусочком сыра – аспидски вкусно, невзирая в нервное состояние. Посмотрела получи брегет равно пошла на комнату – одеваться.

Наряд свой, скромный, хотя изо выходных, симпатия приготовила снова вместе с вечера: темно-синяя юбка-джерси да голубая изо искусственного шелка турецкая блузка – нарядная от большим воротником, пробитым дырочками узором, да украшенная крупными, подо перламутр, пуговицами.

В лопухи вдела домашние единственные сережки – маленькие, на лапках, бриллиантовые «розочки», мнема что до маме. Подушилась духами от нежным названием «Анаис-Анаис» – пешкеш Милочкин ко дню рождения. И нанесла крайний штрих: бледно-розовую перламутровую помаду – цвет, которому симпатия малограмотный изменяла всю жизнь.

– Что ж, – оглядела симпатия себя. – Вполне приличная львица солидно вслед шестьдесят. Даже сохранилось пародия талии – блузку, в области крайней мере, дозволяется снова забрать на юбку.

Потом, в некоторой степени вспомнив, возлюбленная всполошенно влетела сверху кухню. Проверила пашот получи окне – по сию пору во порядке, яркий, янтарный, беляк снята вовремя, беда сколько моркови – из сего места равным образом цвет. Подняла сударь – бери доске лежала длинная, вроде полено, немножко кособокая кулебяка не без; капустой. Приподняла крышку старой, чугунной, уже бабушкиной утятницы. Там, ожидая своего часа, лежала мясо от черносливом. Все нормально.

Она измученно плюхнулась нате табуретку.

– Господи, несмышлеха какая! А в чем дело? могло из сим ради Никс случиться? Мышей во доме, реноме богу, нет. Все нервы, нервы.

На кухню, зевая, вышла Милочка.

– Ты уже, мамуль? – удивилась она. – Рано но еще!

– Нормально, во самый раз. Подожду нет слов дворе. Там спокойнее.

Милочка опять двадцать пять неограниченно зевнула равным образом кивнула. Аня Брониславовна поднялась вместе с табуретки равным образом нетерпимо сказала дочери:

– Мила! За тобой – всасывающий вентилятор равным образом пыль! Ты помнишь, надеюсь.

Милочка кивнула равно махнула рукой.

– К двенадцати часам, Мила, для двенадцати вынужден бытийствовать полный, легко наиполнейший порядок!

Милой симпатия называла старшуха редко, подчеркивая тем самым помпа равно значительность момента.

Милочка бросила свое вечное «ага» да исчезла во ванной.

– И себя во порядок! Слышишь? – крикнула Нюня Брониславовна дочери.

В прихожей симпатия надела дутое корейское макинтош – радикально приличное, взять равно от рынка. И который раз порадовалась ранней весне. А даже если бы стояли морозы? Тогда бы пришлось направиться во старой, выношенной донельзя, ненавистной равным образом тяжеленной мутоновой шубе. И на «гнезде» получи голове – песцовой, пожелтевшей через времени шапке.

«Сапожки отнюдь не надену, давай их, пусть бы убирать вероятность, что-то промочу ноги. Но будто об этом безотлагательно речь?»

Она села получи и распишись микроскопичный пуфик во прихожей и, кряхтя, засунула обрезки во туфли – пока что кардинально приличные, правда, отнюдь не сообразно погоде.

«Точно промокну!» – вздохнула она.

Шарф сверху голову как и девать кого отнюдь не стала.

«Что я, старуха, во конце концов? – бодрилась милостивая Брониславовна. – Дай бог, пронесет, а вышел – таково пошмыгаю носом пару дней».

– Я ушла! – крикнула симпатия Милочке.

Дочь вышла на коридор.

– Ни пуха, ни пуха! И безграмотный волнуйся твоя милость там! Все полноте хорошо. В конце концов, дьявол а прожил в этом месте основную порцион своей жизни, – утешила возлюбленная мать.

Аннушка Брониславовна кивнула равно несладко вздохнула.

В проем раздался продолжительный звонок. На пороге стоял Генка, вар соседки Зины.

– Ну че, тетя Ань? Помчались?

Аннушка Брониславовна кивнула.

– Аккуратнее там! – бросила вдогонку Милочка. – Телефон взяла?

– Да-да, – ответила мать.

Пока они ждали лифт, с соседней квартиры выглянула шабренка Зина, Генина мать.

– Двинулись? – спросила она. – С богом!

Анночка Брониславовна ей холодно кивнула. Вообще говоря, получай Зину возлюбленная была обижена. В главнейший единовременно обратилась не без; просьбой, ну да равным образом прошение невелика – вывезти на Шереметьево, повстречать дорогого гостя, а у Зинки целых личико в сторону свернулось.

– Ой, Ань, такие пробки, ездить невозможно, так точно равным образом потом, самоё знаешь, во вкусе вместе с этими уродами связываться? – Это симпатия относительно своих сыновей.

Анночка Брониславовна ото негодования вспыхнула да пошла пятнами. Боже мой, как много симпатия этой Зинке помогала! У пирушка пяточек парение мать мужа парализованная лежала. Зина работала сутками, а она, Аннушка Брониславовна, бабку три раза во день-деньской кормила, баркас выносила – у нее были ключи ото квартиры, забегала соответственно пятнадцать раз в год по обещанию во день. И обряд по сию пору сделала – да блины, да салаты. Зина ей в этом случае пакши целовала: «Аня, верно автор этих строк без участия тебя бы!..» А туточки однажды на жизни обратилась – равным образом козья морда. Вот она, простота. Та, что-нибудь похуже воровства. Анюра Брониславовна поджала губы, развернулась равным образом ушла для себе.

Вечером Зинка, натурально же, прибежала. Принесла ломоть яблочной шарлотки равно банку протертой малины – во заметина примирения. Чувствовала свою вину. Не извинилась, идеже ей, а однако приговаривала:

– Ань, ну-ка твоя милость чего, твоя милость меня безвыгодный что-то около поняла! Чего обижаться-то, далее мои балбесы невыгодный твоя Милочка, самоё знаешь. Отвезет Генка, пупок развяжется денется, отвезет, ясное дело.

Что дуться, когда-никогда равным образом так оно и есть как насквозь землю провалиться некуда? Такси на воздушный причал нужно бешеных денег, а назад да бросать неча – видела сообразно телевизору их, таксистскую мафию, там, держи месте. Пенсии малограмотный хватит.

В машине Генка звонко включил радиовещание «Шансон». Аня Брониславовна покачала головой равно скривила губы:

– Ну равно пошлость!

А Генка солнечно подпевал. Потом решил пообщаться:

– Ну, что-что там, теть Ань, полюбовника своего едете встречать? Друга, беспричинно сказать, детства?

Анюра Брониславовна покраснела.

– Балбес ты, Генка, сие спутник жизни моей подружки покойной, соседки объединение старой квартире. Десять полет вообще прожили. А твоя милость глупости домашние несешь.

Генка невыгодный обиделся, а понятливо покачал круглой стриженой башкой.

– А отнюдуже дьявол летит, с Америки, что-то ли? Еврейчик, итак быть?

Аннюня Брониславовна наморщилась с сего словно бы безобидного, да по неизвестной причине неприятного равно унизительного «еврейчик» равным образом ничтоже сумняшеся равным образом нетерпимо сказала:

– Да, Гена, некто еврей, на правах твоя милость изволил выразиться. И уехал некто на Америку ото таких, в качестве кого ты. Имеет право. От только сего ужаса подальше. – Она кивнула головой бери город, мелькавший во окне машины. – А женка у него была русская. Так сколько дети, считай, также получаются русские. И упрекать ни одной души да мы со тобой далеко не имеем права. Во-первых, прошли те времена, а во-вторых, буде бы у всех была способ уехать, ведь думаю, который осталось бы после этого народу процентов червон либо — либо через силы двадцать.

После ёбаный пламенной речи благодать Брониславовна покраснела, замолчала равным образом отвернулась для окну.

– Да ладно, теть Ань, – враждебно сказал Генка. – Это ваш брат не исключено сказали: автор этих строк бы равным образом свалил из-за бугор. Только кому пишущий эти строки затем нужен, безыскусный водила, тама таких, в духе я, тучи. А касаясь еврейчика ваша сестра легкомысленно обиделись: будто но «хохлушка», «армяшка»… Это моя особа так, лишенный чего злобы. Умный народ, в ряду прочим. Этого малограмотный отнять. – И, помолчав, добавил жестко: – Все почти себя подмяли, умники: равным образом телевидение, да заводы, равным образом земные глубины наши.

Генка замолчал да прикурил сигарету.

– А вдрызг потребно меньше. И завидовать, – откликнулась Анночка Брониславовна. И боязливо замолчала. «Господи, много меня несет, от кем во полемизирование вступила, кретинка старая! Выкинет меня не откладывая на городе Химки, равным образом буду подыматься во туфлях за племя на луже после этого поперед вечера».

Оставшуюся посторонись ехали молча. Аннушка Брониславовна пыталась скрутить объяснение ради личную житьё равным образом оборона работу, однако Генка был сейчас безграмотный во настроении да отвечал односложно. «Ну равным образом нечистый со тобой!» – подумала симпатия равным образом переключилась сверху собственные мысли да воспоминания, а их было хоть залейся – просто-напросто сулу разливанное.

Мимо проплывала заброшенная украина Москвы – по-мартовски неопрятная, вместе с мрачными серыми пятиэтажками да нелепыми вкраплениями огромных нарядных равно ярких новостроек, оказавшихся тогда вроде бы на беду равным образом неграмотный для месту. Зарядил недоброхотный равно незначительный дождик, а милостивая Брониславовна вспомнила свою жизнь. Жизнь, которую симпатия никогда, ни разу малограмотный посчитала несложившейся либо несчастливой. Потому что-нибудь на ее жизни была любовь, та единственная, которую она, Аннушка Брониславовна, осторожный да трепетно пронесла путем всю жизнь, далеко не желая размениваться ни бери который другое – ни-ни. Даже получи и распишись легкую интрижку другими словами флирт. В общем, возлюбленная была с тех, который носится со любовью несуразно равным образом нелепо, вроде из писаной торбой, равным образом ко тому но считают ее благом равным образом подарком судьбы. Вдобавок ко всему у нее был отпрыск ото любимого. Не сие ли счастье?

В конце пятидесятых родимая ее, Лиза Осиповна, получила большую да светлую комнату во центре, бери Петровских линиях, за маленькой семиметровой во бараке безо удобств получи и распишись Преображенке. Комнату эту выделили ей на правах вдове, затем ужасной равно нелепой смерти мужа нате производстве. В полсотенная третьем ему, прошедшему всю войну предварительно Праги вместе с одним пустяковым ранением, во цехе затянуло руку во какой-то станок, намотало давно локтя, равным образом скончался дьявол ото убыток крови.

Старшего сына Елизаветы Осиповны, Анютиного брата Германа, направили на командировку во Персия врачом на воин лазарет моментально а за института, что-то около вроде получи и распишись пятом курсе симпатия успел взять в жену равно ажно разбудить дочку. Жену его, красавицу Алевтину, Анюта побаивалась – та архи была холодна равным образом сурова. Да который после этого Анюта, предварительно Алевтиной очень робела да тихая свекровь.

Из Тегерана (а долгоденствие после этого быть Пехлеви была в корне неплохая) Гермуся из оказией передавал матери разноцветные нейлоновые кофточки равно грудь отрезы – разбиралось сие весь в момент за знакомым. На сие во основном да жили равным образом ажно раз-другой шиковали, баловали себя равным образом черной икрой, да балыком, да ананасами изо «сорокового» гастронома. Лизавета Осиповна позднее вновь работала во бухгалтерии присутствие роно, хотя пропивка у нее была крошечная. Позже, правда, симпатия выхлопотала пенсию из-за отца – называлось сие «потеря кормильца», так платили ее исключительно предварительно совершеннолетия Анюты.

В полтинник девятом единокровный из семьей вернулись изо Тегерана. Полгода жили безвыездно вкупе на комнате получай Петровке, равно сие был, конечно, безумец дом. Лиза Осиповна сбивалась со ног, дай тебе угадать капризной невестке, дитя приходил из работы раздраженный, их дочка Светочка была в сопливом возрасте капризным равно малограмотный на меру плаксивым. А Аля вспоминала свою заграничную проживание – да платья не без; декольте, равно замашки во посольстве, равно дворцы, да магазины. Анюта рассматривала фотографии, идеже Тина равно и ведь сказать была превосходно хороша – тонкая талия, голые плечи, сточившийся бюстье платья равным образом широкая есть на сколько посмотреть юбчонка изо переливчатой ткани.

В приношение Анюта получила розовую шерстяную «двойку» со золотыми пуговицами да тоненькое кольцо от ярко-синей бирюзой. В комнате стояли поперед потолка вплоть перевязанные коробки со привезенным добром. Тина их малограмотный открывала. На коммунальную кухню выходила на шелковом, по пят, халате, расшитом райскими птицами. Варила напиток бодрости равным образом всех учила хорошим манерам. Родом возлюбленная была с Нижнего Тагила, с семьи уборщицы да экскаваторщика. Соседи ее безграмотный любили равным образом называли «мадам».

Через полгода преисподняя к Елизаветы Осиповны равно Анюты закончился – Гермуся купил кооператив. Коробки не без; таинственным заморским по доброй воле были увезены нате маленьком грузовичке со открытым верхом. Уезжая, Аля бросила свекрови фразу: «Перетерпели побратим друга, признание богу, как например неграмотный подрались». Видимо, текущий несостоявшийся финиш был про нее откровением. А Елисавета Осиповна равным образом Анюта вздохнули напоследок свободно.

Геруха заезжал крата на месяц, привозил матери какие-то деньги, которые возлюбленная овладевать невыгодный хотела, плакала, да всякий крат безвыездно сие заканчивалось скандалом.

– Жалко ми его очень, – говорила мать, вздыхая равно вытирая плач ладонью.

– Жалко? – безграмотный понимала Анюта. – За аюшки? Геру жалеть? Молод, любо-дорого глядеть собой, пишет кандидатскую, отдельная квартира.

Мать смотрела нее осуждающе да качала головой.

– А Алевтина? – говорила симпатия непонятливой дочке.

И дочка следом ей в свою очередь опасно вздыхала.

Училась Анюта во школе с в «отлично» – только лишь вместе с трудом давалась ненавистная химия. Была девочкой тихой, спокойной, могла без конца читать, забравшись из ногами держи изношенный черноволосый кожаный диванчик не без; высоким да неудобным изголовьем. Внешне была кончено хорошенькая – живые темные, едва черные, глаза, интересный пипкой нос, бровки домиком, кудрявые грива заплетены во толстую, весомую косу. Была полновата, на школе имела прозвище Калорийка – в соответствии с названию румяной булочки со изюмом. Из-за сего здравия желаем переживала, только отказать себя на сладком никак не могла.

В их коммунальной квартире жило мало-мальски семей. Люди были неодинаковые – да плохие, да хорошие, да жадные, равным образом хлебосольные, равным образом злые, равным образом доброжелатели. Но грубых ссор да громких скандалов всё-таки а далеко не было – так, соответственно мелочи: неизвестно кто нате кого-то обидится, кто-нибудь кому-то позавидует, неизвестный кого-то осудит. Обычная человеческая жизнь. Но всё-таки равно, сверху бытие рождения, Первомай равным образом ноябрьские накрывались столы равно ходили дружище для другу на гости. На отрезок времени рождения пекли пироги да торты виновнику торжества, обносили ими соседей, а творец выставлял бутылку равно немудреную закуску получай кухонном столе.

Подростков было трое. Прежде всего, собственно, Аннушка Ковальчук четырнадцати лет. Она равно ее родимая Лиля Осиповна жили во квадратной восемнадцатиметровой комнате из большим окном-фонарем равно гранитным метровым подоконником, служившим им обеденным столом, равно тяжелой, бронзовой старинной люстрой, которая осталась через прежних хозяев да казалась во их царстве скромности равным образом только что такое? не бедности сколько-нибудь неуместной.

В соседней комнате гомзиха пчелосемья Горловых – Галинка Борисовна, дама неприятная, сухая, вредная равным образом склочная; ее муж, майор-отставник Гошуля Романович, приблизительно равным образом безграмотный дослужившийся до самого паче высокого звания, почто прямо мешало его супруге пребывать получи белом свете, равным образом их выходец Вадюша шестнадцати полет – высокий, хорошо сложенный да грациозный красавец, ранее во те годы обещавший выиграть безграмотный одно женское сердце.

И вновь была Лара. Лара прекрасная. Лара великолепная. Лара дивная да чудесная. Лара бесподобная равно восхитительная. В общем, божественная Лара. И во этом была вовсе уверена ее соседка, Аннушка Ковальчук. Ларе Стрекалиной было шестнадцать лет, казалось бы, самое почин расцвета со временем унылого да тоскливого прозябания – словом, возраст, в некоторых случаях поганый утеночек во мание ока, на одиночный день, превращается на прекрасного белого лебедя. Метаморфозы равно проказа природы – как серых равным образом неприметных девиц переживали подобное! Но на этом месте был разный случай. Сказочные да внезапные превращения Лару невыгодный коснулись, эдак равно как прекрасной симпатия была всегда. Ее богатая сущность невыгодный испросила пользу кого себя передышки во три-четыре года, когда-когда ажно самый хорошенький голышка несомненно дурнеет.

Итак, Лара Стрекалина. Слишком высокая с целью девицы тех лет, так паки натура была щедра равно милостива – дрянный голенастости, угловатости, неловкости равным образом сутулости. Сплошное изящество. Фигура неграмотный подростка, а зрелой женское сословие – бедра, грудь, талия. Стройные, плотные ноги. Дивные волосья – редкостный настоящий цвет. То, ась? называется «пепельная блондинка». Самому злому, самому коварному языку зацепиться далеко не из-за что: неприкрытый нос, чудесный, колоритный рот, громадные серые глаза, широкие, длинные, для вискам, темные брови. И ко всему этому великолепию – легкий, необоримый да бескручинный нрав. Лара малограмотный шла – симпатия летала. Лара безвыгодный говорила – симпатия пела. А как бы симпатия смеялась! Хрустальный перезвон. Была мила со всеми не принимая во внимание исключения, ни ради кого равным образом сроду невыгодный говорила плохо.

Жила возлюбленная во комнате, выходившей получи черную лестницу. С одной стороны, бывшая покой прислуги, темная, сырая лестница, одежа во общей квартире, же от остальной – сплошные преимущества: у Стрекалиных был свой, отдельный, нехай черный, хотя вход. И приватный крохотный, двухметровый коридорчик, с которого они соорудили малюсенькую проходную кухню-буфет со плиткой равным образом раковиной, таково что-нибудь общей кухни, основного рассадника сплетен равно дрязг, они что бы да невыгодный касались.

Жила Лара вместе с отцом, ведущим инженером крупного авиационного КБ, человеком суровым равно молчаливым, прощавшим любимице дочери равно капризы, равным образом баловство. На хозяйстве была старуха хожалочка Глафира, маленькая, горбатенькая, вместе с поверхностно трясущимися руками да головой, завсегда на застиранной темной косынке. изящная равным образом стирала, равным образом готовила, равно прибирала, да ходила во гостиный двор – осторожно, мелкими шажками, неутомимо озираясь – адски боялась машин. А гляди матери у красавицы Лары отнюдь не было. Вернее, конечно, во природе симпатия была – живая да невредимая. Только плут родимая вместе с молодым мужем, морским офицером во городе Одессе. И ко дочери, оставленной ею во двухлетнем возрасте, безграмотный желала держать ни малейшего отношения. С двух планирование Лару растила бабушка мамушка Глафира.

Отец, до природе короткий равно жесткий, позже предательства любимой красавицы жены пока что значительнее посуровел равно замкнулся. Из на дому на веки вечные исчезли веселые регулы равным образом инда ближайшие родственники. Дочь свою он, да же, обожал. Только иногда, если смотрел получай нее, сделано подросшую, такую прелестную да что-то около похожую возьми свою коварную красавицу мать, у него начинало пенять сердце, а с титечки выпивши был выходить головоломный звонкий стон, каковой дьявол вместе с трудом сдерживал. О дальнейшем устройстве своей судьбы симпатия безграмотный подумал ни разу. Привести на хижина мачеху? Упаси бог! Даже родная матушка оказалась кукушкой. Рисковать душевным спокойствием Лары? Подвергать ее новым, неизвестным испытаниям? Никогда! Дома, репутация богу, вследствие верной Глаше всё-таки было во полном порядке, а женщин возлюбленный короче бздеть уж завсегда – чересчур сильным было кое-как память сердца им предательство.

Старые соседи, вновь видевшие Ларину мать, говорили, в чем дело? она, Лара, точная ее подражание – та но красота, легкая походка, звончатый смех, балдежный нрав. Та в свой черед была веселая да разлюбезная, а иди нате все четверка стороны сколько змея, не обессудь господи, выкинула – дите малолетнее бросила. Жалели, конечно, равно отца, в момент постаревшего да потускневшего, равно старую горбатую Глафиру, тянувшую в себя огулом дом, равно ребенка. Ну рядом нежели туточки дите? Ведь ни разу из-за всегда годы малограмотный приехала, падаль этакая! Правда терли однако сие на первые годы, а потом, во вкусе водится, забыли. И трезвон со временем поутихли, всплывали изредка, равным образом так соответственно случаю.

Лучезарную Лару-подростка, казалось бы, весь сия мужняя женщина случай да ни сверху лепту далеко не коснулась, а так, прошла соответственно касательной, мимоходом. Иногда, впрочем, накатывала бери девочку мимолетная грусть-тоска ото мысли, что такое? у нее постоянно отнюдь не так, вроде у других. Но житьё сие откровенно далеко не омрачало.

В школе Лара училась ухабисто – так пятерки сплошняком, сообразно во всем предметам минус исключения, в таком случае одновременно двойки – да паки сообразно по всем статьям предметам, хоть самым любимым, пример литературе равным образом истории. Что говорит однако а что касается том, что такое? безграмотный совершенно было как по части пальцам равным образом складно на неустойчивой детской душе. Отец ради сие малограмотный ругал – так, либерально журил: «Тебе жить. С ась? начнешь свою жизнь, таково возлюбленная да потечет». А на душе, конечно, тревога, такая волнение – однако совпало: равным образом Ларины красота, да прелесть, да легковесность. А гены? Уж адски бесчисленно общего у нее не без; матерью. Как бы в чем дело? далеко не вышло?

С Аннушкой Лера невыгодный дружила, а так, общалась по-соседски, двойка годы разницы на этом возрасте – пропасть. Да равно Аннушка на худой конец равно славная девчушка, так таковой покамест клоп – бантики, гольфы, получай уме одна учеба. А она, Лара, естественно, поуже во полной мере осознала свою женскую привлекательность. Еще бы! Чего стоили мировоззрение мужчин-прохожих – самого разного возраста.

Лара ранее красила густой, в качестве кого вакса, тушью «Ленинградская» приманка равно не принимая во внимание того длинные да тяжелые ресницы, на первых порах порядочно поплевав во картонную узкую коробочку. Носила капроновые чулки-сетку производства ГДР. Эти гольфы малограмотный «ехали», а останавливались крохотной дырочкой, которую дозволено было зашить такого склада но жесткой, блестящей капроновой ниткой. В десятом классе проколола радары – правда, преддверие школой серьги снимала.

Аннушка смотрела бери нее глазами, полными любви равно восхищения, да всегда норовила покрыть расстояние мимо низкой, обитой жестью двери, которая вела с квартиры нате черную лестницу. Вдруг появится Лара. Иногда (впрочем, редко, около настроение) Лара спрашивала соседку:

– Анюта, твоя милость свободна, можешь зайти?

Бог мой, возлюбленная до этих пор спрашивает! Аннушка вскакивала через стола со учебниками равным образом тетрадками, в обязательном порядке роняла отчего-то получай пол, сообразно дороге ко двери безусловно сносила кресло тож табуретку равным образом из пылающими через брожение щеками представала под своим кумиром. Лара смеялась, трепала ее по части щеке равно заговорщически подначивала, кивая бери дверь. Это означало, почто Лара собралась тайком пыхнуть возьми черной лестнице равно ей нужна была компания. На десять-пятнадцать минут, бери одну сигарету – подалее соседушка ей была ни для чему.

С захолонутым сердцем Аннушка накидывала плащик – возьми лестнице было мозгло – равным образом бросалась потом следовать Ларой. Они спускались бери двушник лестничных пролета (не дай бог, увидит вездесущая Глаша), да там, возьми холодном цементном, заплеванном полу, кутаясь на былой плащик, Аннушка от жадностью ловила каждое Ларино слово. В основном сие был заведённый секундный неправда о всем. Вскользь насчёт школе (боже, на правах надоело), по части тряпках, касательно помаде (польская – самая лучшая для свете, а по образу пахнет!), нечто для соседей – на общем, ни ложки значительного.

Но когда-то десятиклассница Лара поделилась не без; восьмиклассницей Аннушкой двумя сокровенными тайнами. Первая с них была для то, почто вести себя Лара хочет исключительно во театральный. Эта подноготная Аннушку ничуть малограмотный удивила. А слабо еще, господи, не без; имярек красотой, вроде безграмотный на актрисы? А гляди вторая энигма была в самом деле тайной. Тайной от большущий буквы. Лара призналась соседке, что такое? ранее двуха годы не ровнехонько дышит сообразно радары во соседа Вадима Горлова. И ась? тот, ну, может статься бы, тьфу-тьфу, отнюдь не сглазить, отвечает ей взаимностью.

– Но твоя милость но знаешь его мамашу! – прошептала Лара да сделала страшные глаза.

Никогда равным образом ни вслед что-то его родительница безвыгодный смирится не без; их отношениями. Потому что, во-первых, Вадиму нужно быть доставленным на МГИМО, а сие бай здравствуй на правах непросто, а ее глянцевитый ибн достоин всего лишь карьеры дипломата. А во-вторых, во семье Лары бузовый анамнез. Это ради Ларину кукушку-мать. В общем, Ларина продажная девка империализма Галину Борисовну коврижки неграмотный устраивала. А эпизодически возлюбленная узнает насчет театральный, так по отношению ко всему через злобы подавится. Разве у дипломата может взяться жена-актрисулька? В общем, поведала Лара, однако сие – страшная тайна, неграмотный дай бог, узнает кто-нибудь изо соседей да дойдет накануне Горлихи.

– Ты меня поняла? – от напором спросила Аннушку Лара.

Ошарашенная равно событиями, равным образом доверенной ей взрослой тайной, Аннушка, уже решительно ребенок, растерялась, испугалась да неслышно заметила:

– Что ты, зачем ты, Лара, нате куски будут забивать – ничто безвыгодный расскажу.

Лара бросила стокер во старую консервную банку равным образом рассмеялась:

– Ну, крошить тебя шишка на ровном месте неграмотный будет, твоя милость ми поверь. А помочь поможешь? – Она паки перешла получи шепот.

Аннушка, конечно, кивнула.

Помощь заключалась смотри на чем. Общей кухней, идеже собирались целое жильцы, Лара, что известно, безвыгодный пользовалась, сходиться у коммунального туалета влюбленным было неловко. И Аннушка стала почтовым голубем. Лара писала любимому записки, сворачивала их на узкие полоски, Аннушка караулила Вадима либо во коридоре, либо получи и распишись кухне – и, боязно вначале смущаясь, бурно засовывала их во вяловатую Вадимову руку. Потом они отработали систему по автоматизма. К семи вечера Аннушка стояла по-под дверью бери «черную» лестницу, плита приоткрывалась, равно Лара передавала сейчас малограмотный записки, а вдоволь внушительные письма. клеветать выходил во коридор, идеже на полутьме (вечно горела одна-две лампочки чем положенных пяти) Аннушка ему бегом отдавала письмо. Вадиша шел на уборную, идеже флегматически читал криптограмма равно немногословно отвечал, а возлюбленная томилась во коридоре, ожидая ответа. Он не проронив ни звука выходил с уборной, шел мимо Аннушки и, никак не глядя, опускал записку на имущество ее халата.

Через щелку Аннушка передавала короткое обращение подруге. Иногда бери кухню alias во ванную выходила вредная Горлиха, раздражительно оглядывала Аннушку да шипела:

– Что твоя милость весь у туалета ошиваешься? Понос тебя пробрал, зачем ли? Шла бы не чета уроки учить.

Аннушка бледнела, краснела равным образом ни аза безвыгодный отвечала. Все знали, который у Горлихи язык. Взрослый особа далеко не сладит. Девочка убегала для себя во комнату равно думала: «Права Лара, тысячу присест права: в жизни не сие злой неграмотный позволит им бытовать вместе. Как возлюбленная вещала получи и распишись днях нате кухне: «В МГИМО такие невесты, вместе с экий родословной!» Где полоз бедной Ларе судиться от ее семейной историей».

Меж тем наступил июль, равным образом начались школьные экзамены. У Аннушки – переходные на девятый класс, а у Вадима да Лары – выпускные. После экзаменов клятва Божия Осиповна отвезла дочечка получи и распишись дачу ко подруге во Зеленоградскую – должно побыть сверху воздухе, отдохнуть, наступить на себя. Аннушка сопротивлялась, а матерь была непреклонна.

Себя Аннушка ощущала примерно предательницей – в духе они после этого без участия меня, кто именно поможет бедным влюбленным? Горлиха вовсе озверела, провожает сына перед уборной, наравне чует, пасет всечасно – равно как же, впереди экзамены на экий весомый вуз! Выводит его пред сном, наравне собачку, полчасика воздухом подышать. И безвыездно приговаривает: «Ты ми далее в долгу скажешь, от случая к случаю будешь водиться во вкусе человек».

Вадюша ходил бледный, осунувшийся, чувствовал свою залог преддверие матерью.

А Лара на июле несомненно прошла по сию пору три ладья на искусственный равным образом поступила со первого раза. Небывалая история! В театральный, безусловно сразу! Правда, начальник приемной комиссии, духовенство равно авторитет театрального мира, сказал ей тогда:

– Гордиться талантом тебе особенно далеко не приходится, скажи благодарение родителям после такую роскошную фактуру. В этом году ремиз героинь.

Да какая, впрочем, разница, который равно что-нибудь с годами сказал! Главное, сбылась мечта, казалось бы, неправдоподобная равно неосуществимая. Будет симпатия до этих пор заморачиваться надо чьими-то словами!

После экзаменов зачинатель отправил Лару для серам во Ригу ко двоюродной тетке.

Быстро все как рукой сняло сумбурное, полное впечатлений лето. И ко концу августа до этого времени съехались. Вадимка также поступил – правда, переживали Горловы страшно: встреча огромный, палец банкет высок. У Вадика постоянно сверху грани, насилу так чтобы войти – а беспричинно какого-то блатного пропихнут? Горлиха извелась, похудела да инда пару однова «стреляла» у Лариного отца сигарету, так, на себя прийти.

В сентябре начались занятия. Горловы купили сыну туалет – доставали посредством десятые рычаги – чешский, темно-серый. К нему светлых сорочек пятерка стукко преимущество три галстука. И после бешеные гроши купили у спекулянтов портфель-«дипломат». Самый звук тех лет. Отдохнувшая да посвежевшая Аннушка ещё раз стала нарочным – равным образом весь понеслось, на правах прежде. Только Вадиша стал снова строже, серьезней, а Лара вновь пуще расцвела. Хотя, казалось бы, слабо но больше? И эдак глазам смерть до чего таращить нате такую красоту. А что ей шел балдежный остзейский загар да выгоревшие несколько возьми неярком балтийском паргелий волосы!

Лизуха Осиповна в эту пору неоднократно отсутствовала – помогала сыну объединение хозяйству равно сидела вместе с внучкой. отражение сидеть невыгодный пошла – для чему ломаться?

Аннушка решила, ась? сделано минута ответственно делать приготовления на институт, как ни говорите девятый, предпоследний, класс. Мать оставляла ей ланч – суп, на втором месте – получи серия дней. Анюта корпела по-над учебниками. Поступать решила во педагогический, крепко веря, почто пропал держи свете профессии гуманнее равно нужнее.

Как-то вечор на портун ее комнаты постучала Лара.

– Ох, Анька, счастливая твоя милость – полная свобода. А из-за мной Глаша шпионит, отнюдь не дай бог. Даже краски мои отслеживает – числа знает лучше, нежели я.

Лара рассмеялась, а у Аннушки запылали щеки.

– Слушай, Анюта, у меня для тебе работа бери сто миллионов. Может, выйдем, курнем?

– Кури здесь, – милостиво, домовито разрешила Аннушка равным образом поставила накануне Ларой тяжелую серую мраморную пепельницу. Мама приедет послезавтра, до этого времени успею проветрить.

Лара залезла вместе с ногами в диван, вожак вслед ушки волосы, по-серьезному вздохнула равным образом затянулась сигаретой.

– Анька, ми неловко, конечно, а ты, равно всего ты, ми можешь помочь во этом важном деле.

Лара замолчала да сызнова сделала глубокую затяжку.

– Ну, во общем, что-нибудь моя персона совершенно вкруг ей-ей около? Ты а личный человек, подруга!

При слове «подруга» у Аннушки забилось сердце.

– В общем, уступи нам со Вадькой комнату получай пару часов.

Выдавив сии слова, Лара побледнела равным образом оробело посмотрела получи и распишись Аннушку. Аннушка молчала, пытаясь смириться сказанное.

– Ну, зачем молчишь? Ты а знаешь нашу ситуацию – малограмотный приведи господи. У меня – Глаша, у него – мамаша его безумная, бельма не без; него безвыгодный спускает, распорядок лекций переписала. Просто Кабаниха какая-то. А в этом месте наш брат что-нибудь придумаем. Ну ездит а возлюбленная для сестре равным образом портнихе, сия чертова Горлиха! А тебе наша сестра билеты во искусство кино возьмем. А, Ань? Ну войди на положение! – под просила Лара.

Ошарашенная Аннушка молчала. Конечно, суждение казалось ей неприличным и, несомненно, пошлым. Но держи кону стояла побратимство не без; ее кумиром, едва идолом. Да равно потом, старшие народище доверяли ей, ей одной, свою самую сокровенную тайну. Мало этого, до этого времени просили касательно помощи. И ото нее сегодня зависело их благоденствие равным образом удача. Господи! Какая ответственность! В голове, правда, промелькнула представление в отношении маме – боже, если бы бы только лишь возлюбленная узнала, получи что такое? готова пожениться ее благоразумная дочь! Но маманюшка а далеко не узнает. А значит, никак не осудит.

Лара молчала равным образом жутковато смотрела держи соседку.

– Ну! – с нетерпением спросила она.

Аннушка кивнула:

– Ну, конечно, разок что-то около надо. Конечно. Я согласна. – И повторила Ларину фразу: – Мы а подруги!

– Вот именно! Подруги! – с настроением подхватила Лара да вскочила со дивана, опрокинув мраморную пепельницу.

– Ты умница, Анька! Ты днесь моя самая близкая подруга, самый первейший человек! С тобой позволительно вмещать дело! Я тебе доверяю, – хоть куда добавила Лара. Будто отнюдь не было интересах Аннушки ни аза значительнее сего доверия.

Договорились для нижеследующий число – что-что тянуть? Вадик уйдет не без; последней лекции, а у Лары по отношению ко всему двум первые пары. А Горлиха вместе с утра собиралась для сестре на Лосинку. Там симпатия просидит часов давно трех – сие для гадалке неграмотный ходи. Ключ Аннушка оставит по-под ковриком у двери, а самочки пойдет на кинофильм не в таком случае — не то нетрудно прогуляется соответственно улицам – в улице стояли последние яркие век теплого бабьего лета. Так равно повелось: во вкусе лишь только совпадали отъезды Елизаветы Осиповны да мамаши Горловой, Аннушка оставляла ключи подо ковриком. Поначалу ее терзало то, что-то возлюбленная обманывает мать, а со временем Аннушка поняла, зачем постоянно сходит с толком да Вета Осиповна ни в отношении нежели отнюдь не догадывается, равно ответственность ее успокоилась. Более того, девчура была горда на вывеску – равно своей смелостью, да решительностью, равно отзывчивостью, да умением дружить.

Меж тем летели, мелькали дни, недели равным образом месяцы. Как ни странно, однако интимные отношения Лары да Вадима миздрюшка безграмотный замечал, а фактически действие происходили для глазах прагматично у всей квартиры, равно хоть бдительные Глаша равно Горлиха оставались на счастливом неведении.

Конечно, у Лары появилась бесконечная цепочка поклонников – телефон с гербом обрывали. Соседи злились, а Лара враждебно говорила:

– Ну, невыгодный зовите ваша сестра меня для телефону, ми нате постоянно сие начхать.

Смеясь, рассказывала Аннушке, равно как сверху улице останавливаются машины, если бы она, Лара, подходит по мнению кромке тротуара, в духе изо вагона метрополитен вслед за ради ней выскакивают обалдевшие особи мужского пола, на правах ритор по мнению искусству речи посылает ей томные принципы равным образом недвусмысленные записки, кавказские мужской элемент нате рынке бегут следовать ней следом, пытаясь всунуть ей ведь гранаты, так букетище гвоздик.

– А мне, Анюта, – взволнованно шептала Лара, – десятая спица безвыгодный нужен, неужели никто, веришь? Только он. – Лара заседатель для проем равным образом делала огромные глаза.

– Знаешь, наравне у нас вместе с ним?

Аннушка мотала головой.

– Ах, разве бы твоя милость знала! – по-серьезному вздыхала Лара.

Конечно, симпатия видела, сколько Аннушка страдает, и, вроде могла, пыталась погладить неловкость: в таком случае принесет пачку дефицитных колготок, в таком случае крохотный флакончик духов «Белая сирень», ведь купит на кулинарии обожаемые ею торт равно рядом этом ободрит подругу словом:

– Без тебя автор сих строк бы пропали, засохла бы наша любовь, твоя милость отечественный ангел-хранитель.

И тутовник Аннушку маленечко отпускало. Конечно, пахнуть обременение обожания да тайны непросто, так фактически из-за правое труд же, вслед святое – из-за любовь. И бедная наперсница, повздыхав, засыпала тревожным равным образом беспокойным сном.

Тем временем у Лары появился беспрестанный да перманентный поклонник. Вот контия у кого было терпение! Жил дьявол на доме в соответствии с соседству, да звали его Левушка. Был некто малый ростом, тщедушен равно красив томной да хрупкой немужской красотой – темные, мягкой волной, вместе с ранними залысинами сверху лбу волосы, утонченный нос, плачевный жевало да огромные, невыразимо грустные глаза. Был спирт веки вечные на меланхолии, понурый, сумрачный, сокрушенный, хотя равно неотступный равным образом упорный одновременно. Боялся впредь до дрожи суровой Глаши равным образом звонил во дверца три раза – Аннушке. Та впускала его – да Левушка пристраивался либо для большом, обитом медью сундуке соседки Капустиной, стоявшем на коридоре, либо проходил для кухню и, сидя получи Анютиной табуретке, нескончаемо ждал Лару, пискливо глядючи на одну точку равным образом бедственно вздыхая.

Появлялась Лара, стремительная, наравне стрела, веселая, оживленная – вроде всегда. При виде Левушки симпатия вздыхала, принимала изо его рук дневальный связка равным образом бери его «минор» говорила сурово равным образом укоризненно:

– Лев! Ты – Лев. И сие желательно нести в сердце всегда.

А позднее разражалась легким равным образом веселым хохотом.

– Ну, давненько сидим? – интересовалась Лара, спустя рукава засовывая во молочную бутылку Левушкины гвоздики. Иногда со вздохом выпроваживала его бесцеремонно, а ежели была на хорошем расположении духа, в таком случае стучалась на Анютину дверь:

– Аннушка! Мы для тебе беспробудно чай!

Аннушка влюбилась во Левушку не без; первого взгляда, до чрезвычайности да безнадежно, со пирушка силой, какая иногда лишь во коренной однова у девицы шестнадцати лет.

Конечно же, возлюбленная быстро бежала сверху кухню равным образом ставила получай плиту шафрановый эмалированный чайник, стелила сверху кассореал шелковую, вместе с вышивкой нарядную скатерочка – ох, если бы бы видела мама! Доставала лучшие, «гостевые», равно как говорила мама, кобальтовые чашки из позолотой (бабушкино наследство), вынимала ложечки. Раскладывала за «кружевным» тонким розеткам вишневое варенье. И… сидела молча, пунцовая, взволнованная, равным образом ловила каждое Левушкино слово. За столом возлюбленный отдаленно оживлялся, пытался завлечь Лару беседой, рассказывая ей в таком случае оборона новую, увлекательную книжку, в таком случае насчет театральную премьеру, в таком случае полный сил анекдот. Лару хватало к примеру держи сороковуха минут. Потом возлюбленная поднималась по поводу стола равно говорила низким поставленным голосом:

– Покидаю вас, мальцы мои! Будьте послушны да смиренны!

А затем звонко смеялась и, обернувшись у двери, бросала:

– Ну-ну! Только вне глупостей! – да исчезала.

Аннушка заново удовольствие маленькое краснела, а Левушка, страдая, кривил рот, нервически ломал тонкие щупальцы да закручивал худые айда на узел. С уходом Лары наступало тягостное молчание. Анюта робела, на полутонах спрашивала, малограмотный хочет ли некто уже чаю. Он дурно качал головой, сидел на задумчивости до сейте поры минут двадцать и, в такой мере а в полном молчании кивая гостеприимной хозяйке, удалялся восвояси.

– Байрон, выше- Байрон, – шептала Анюта. – Как симпатия красив! А умен! Интеллигентен! Глупая Лара! Разве не возбраняется сверить его из жестким, жлобоватым Вадимом! Ведь инда в с утра до ночи рождения Лары равно получай Восьмое марта дьявол ей невыгодный подарил ни единого цветочка. И сие всегда отговорки, аюшки? сие оттого, чтобы, безграмотный дай бог, сам черт отнюдь не догадался. Можно было сложить ранее что-нибудь – равно корзину подина дверью, равным образом связка получи и распишись столе – и, во конце концов, послать его от Аннушку – было бы любовь равным образом мало фантазии! А небогатый Левушка, малый студент, кормящийся со старенькой бабушкой, никогда, ну, ни разу безграмотный пришел безо цветов равно коробочки конфет – фундука во шоколаде (любимые Ларины сладости). Как она, слепая, невыгодный видит разницы в среде ними? Ведь Вадима отнюдь не интересует ничего, опричь карьеры, – ни книги, ни театры, ни выставки. Бедная Лара! Совсем потеряла свою распрекрасную равным образом бедовую голову.

К весне стала чаще приходить из визитом на хазе Лиля Осиповна – однако а дочка готовится для поступлению, такое ответственное время, хотя, положа руку в сердце, вслед за Аннушку симпатия была совсем спокойна. А чисто из-за сына болело сердце: видела она, в качестве кого нелегко живется ему вместе с этой хабалкой Алевтиной, в качестве кого пирушка от века до века бедно денег, во вкусе устраивает возлюбленная ему скандалы, который вытерлась котиковая шубка (господи, самочки Елисавета Осиповна шестнадцатый годик носила старую цигейку!). Да равно внученька Светланочка пошла во стрефил – да капризная, равно ленивая, равно царствию аюшки? невыгодный будет конца уста поджатые – во всем недовольна. Ох, хоть плачь живется ее мальчику, ох, несладко!

В своя рука не без; приездом Елизаветы Осиповны свидания Лары да Вадима стали редки. Кроме того, Аннушка нередко видела, аюшки? у Лары тараньки держи мокром месте равно невыгодный эдак ранее симпатия стала весела да беспечна, что прежде. Иногда вечерами, от случая к случаю возлюбленная звала Аннушку бери темную лестницу покурить, а вернее, сказать в пользу рядом, меланхолично говорила, аюшки? по поводу дальнейших планов держи совместную дни Вадя разговоров далеко не ведет, а буде симпатия («А сие представить, присутствие моей-то гордости!» – всхлипывала Лара), коли возлюбленная баламут диалог насчет взяв семь раз равным образом детей, Вадюша злился, замыкался равно отмахивался с нее во вкусе через мухи – ни по отношению каковой женитьбе речи присутствовать безграмотный может, доколь пишущий эти строки неграмотный закончу институт.

Лара горевала, а вкупе со ней горевала да Аннушка – равным образом что до своей безответной любви, равным образом относительно бедной подруге, из которой, похоже, Вадимыч лишь только с настроением проводил время, однако ни касательно нежели серьезном отнюдь не хотел думать. А Левушка однако ходил, малограмотный изменяя себе, да весь страдал, равно до второго пришествия ждал Лару – токмо бы увидеть, взглянуть сверху нее, всего-навсего бы откинуть копыта парой слов.

Молодость, влечение – страдания, равно терзания, да законченный искренний раздрай.

Вадима Аннушка пока что почти что ненавидела – холодный, надменный, на ее сторону безвыгодный смотрит, хорошо, ежели не проронив звука кивнет свысока, а в таком случае да совершенно забудет, неграмотный заметит, мимо пройдет.

А шелковица на квартире произошло покамест событие, взбудоражившее стоячее блато получай пару месяцев первоначально наверняка.

Как-то на мае, посредь бела дня, на воскресенье раздался звонок во калитка – настойчивый, наглый, требовательный. Открыла бабушка Капустина, ее келья была ближе всех ко входной двери. Высыпали соседи, думая, почто кое-что стряслось – может, почтальон, а может, равным образом следачка пожаловала. Ничего подобного. За дверью стояла высокая, крупная женщина во светлом габардиновом плаще, бархатной зеленой шляпке со искусственной розой да туфлях возьми высоких каблуках бери полноватых, же стройных да крепких ногах. Дама была крепко равно упрощенно накрашена, же хоть самый злой нате язык единица малограмотный дым бы никак не отличить ее яркую, броскую, притягивающую мировоззрение красоту. Дама не зная страха отодвинула старуху Капустину равным образом прошла на тускло хорошо освещенный коридор. Спустя пару минут ее узнала прозорливая Горлиха.

– Явилась безграмотный запылилась? – поинтересовалась она, подбочениваясь да одергивая мгновенный нечищеный халат.

Дама усмехнулась да неистово ответила:

– Я-то отнюдь не запылилась, что-что неграмотный скажешь оборона тебя, милая.

Соседи остолбенели – этак из Горлихой далеко не осмеливался баять никто. Горлиха через злости побагровела, задохнулась равно стала переносить климат открытым, наравне у рыбы, ртом. Пробираясь чрез соседей, равно как насквозь строй, женщина во шляпке борзо прошла получай кухню – было видно, сколько кровля была ей мирово знакома. На кухне симпатия села получай табуретку, сняла тонкие замшевые перчатки, открыла сумочку да достала красивый лимонный мундштук. Закинула ногу в ногу, щелкнула блестящей зажигалкой равным образом прелестно закурила длинную, не без; золотым ободком сигарету.

Растерянные соседи в молчании стояли во широком проеме кухни. Горлиха, наконец, очнулась равным образом двинулась ко своей комнате. На подождите симпатия притормозила у своей двери, раздумывая, что-нибудь ей делать. Конечно, хотелось, ох, во вкусе желательно держи кухню, идеже не откладывая жив не буду разгорается настоящая баталия, однако на ведь но момент ее сдерживало, который дома, во комнате, был муж, единица неумолимый равно суровый, безвыгодный сносящий склок равным образом скандалов, равным образом затерять личико пред ним ей абсолютно малограмотный хотелось. Но любопытство равным образом женская сущность взяли верх. Горлиха весь но подошла ко кухонному проему равным образом на полутонах встала у кого-то ради широкой спиной.

Дама вскинула подбородок равно тоном, неграмотный терпящим возражения, обратилась для старухе Капустиной:

– Моих позови!

Желчная Капустина смотрела держи даму, что ложноногий в кролика. А потом, беспричинно неглуб`око да беспрекословно закивав головой, двинулась ко черному ходу, ко обитой жестью двери, во которую забарабанила кулаками равно звучно закричала:

– Глашка, Глашка, открой дверь, накануне тебя гости!

Дама неистово вздохнула, скривила уста равным образом раздражительно произнесла:

– Господи, рядом нежели шелковица сия бабушка глупышка Глафира? Тупые старухи.

А Глаша дружно из Капустиной уж входила во кухню. Увидев непрошеную гостью, Глаша заголосила во голос, по-деревенски:

– Какие черти тебя принесли, господи, явилась окаянная, ни стыда ни совести! Что, людей терзать пришла?

Глаша голосила бы до сей времени равно еще, а выгостья метко равным образом неинтеллигентно ее прервала:

– Пошла прочь, дитя позови, Лариску.

От этой наглости Глаша замолчала для полуслове, гневно всплеснув руками. Но призывать Лару безвыгодный пришлось – та уж стояла во кухонном проеме. Аннушка увидела, равно как бледная Лара смело кусает губы.

Соседи обернулись. Дама встала из табуретки и, протянув руки, пошла визави дочери. Лара отшатнулась равно страшным тихонько закричала:

– Явилась? Кто тебя звал?! Уходи отсюдова немедленно, все еще родоначальник тебя невыгодный увидел! Уходи, ни видеть, ни слышать тебя никак не хочу!

Лара отступила единаче получай нарезка да прижалась задом ко стенке. Женщина остановилась держи полдороги да на полутонах да испуганно произнесла:

– Что ты, Ларочка, почто ты. Не должно в такой мере волноваться. Я но из по доброй воле для тебе пришла, автор но твоя мать.

Тут Лара закричала в целый голос:

– С добром? А какое может фигурировать с тебя добро? Мало твоя милость зла нам во всем принесла? Убирайся прочь, ненавижу! – кричала Лара, бледная, встревоженная, не без; безумными глазами да побелевшими губами.

Аннушка безвыгодный получи шутку испугалась равно прижалась для дверному косяку. Тут вставила домашние высшая оценка копеек со трудом молчавшая доныне Горлиха:

– Явилась, матерью снова себя называет, совести хватает! Хотя идеже ее совесть, кто-нибудь видел? – обратилась возлюбленная ко соседям. Тут весь очнулись, пошла эхо шума.

Ларисина источник подошла для Горлихе и, глядючи ей из первых рук во глаза, зашипела:

– Не лезь во мои дела, поблядушка старая, вслед майором своим следи, а в таком случае ваш покорный слуга ему напомню кое что касается чем, ежели у него мнемозина короткая.

И, никак не смотря возьми Лару, расталкивая соседей во узком коридоре, возлюбленная быстрым медленно направилась для входной двери, позабыв проговорить дочери покаянные иначе попросту прощальные слова. Громко хлопнула входная дверь. Все понемногу приходили на себя равным образом стали неистово равным образом задорно рассматривать произошедшее.

Про Лару ноль без палочки невыгодный вспомнил. Кроме Аннушки. Она обняла подругу вслед рамена равным образом повела ко себя на комнату. Лару трясло во вкусе на лихорадке. Аннушка уложила ее в диван, укрыла маминым пуховым платком равно села рядом, вместе с краешку.

Лара лежала молча, вместе с сухими глазами да смотрела на потолок.

Аннушка держала ее ледяные руки.

– Может, чаю сделать? – спросила симпатия Лару.

Лара резким движением села возьми диване.

– А зелено у тебя есть?

Аннушка вскочила равно открыла дверцу буфета. Там стояла фугас кагора, кто раз-другой по части рюмочке гатер Лизуха Осиповна, равно на узком стеклянном графинчике бери дне плескалось крошку коньяка – братушник пил понемногу ко обеду, приходя для ним во гости.

– Коньяк! – афористично бросила Лара.

Аннушка плеснула бренди на чашку да протянула подруге. Лара одним глотком выпила полчашки коньяку равным образом аж безвыгодный поморщилась. Вытащила с кармана халата пачку сигарет равным образом чиркалки и, безвыгодный спрашивая разрешения хозяйки, закурила равно заговорила быстро-быстро:

– Ты поняла, ась? возлюбленная сделала?

Аннушка замотала головой.

– Как, твоя милость который же, ни плошки безвыгодный поняла?

Аннушка потерянно посмотрела получи нее.

– Господи, разве на правах твоя милость неграмотный поняла! – упрекнула ее Лара. – Теперь всё, понимаешь, всё, завершение всему, ну, в качестве кого а твоя милость никак не понимаешь? Если предварительно сего лишь до сейте поры была слабая надежда, что-нибудь Горлиха со мной смирится, меня примет, в таком случае сейчас сего никак не короче никогда. Ты сие понимаешь?

Анюта кивнула.

– Такую невестку возлюбленная невыгодный допустит ни после что. Скажет, ренет через яблони. И полноте оригинально права. А клеветать ее вовеки никак не ослушается. Понимаешь, никогда! Он но беспрекословно сын. Против мамаши отнюдь не пойдет. Господи! Какая а симпатия гадина! Какая гадина! Отцу житьё сломала, у меня допубертатность было… сколько говорить. И сейчас, сейчас, если у нас от Вадимом так! Она весь испортила, однако перечеркнула. Теперь дьявол отнюдь не женится сверху ми никогда. Понимаешь, никогда! Опять буква подлюга ми всю бытие поломала.

Лара подсластить надо заплакала.

Аннушка обнимала ее, гладила, искала неловкие трепотня утешения и, наконец, осознала, прочувствовала круглый как нехорошо да возмутительно произошедшего. От жалости для Ларе сжималось сердце.

В дверка заглянула Глаша равным образом суровым голосом бросила Ларе:

– Ступай домой, предостаточно дымить.

Лара отмахнулась:

– Отстань.

Квартира кипела равно обсуждала эту историю до этих пор пару дней. Особенно старалась Горлиха. Стоя, подбоченясь, во центре кухни, возлюбленная поносила нежданную гостью последними словами, а при случае единою тама зашла бледная Лара да вежливо, а ультимативно попросила сии сплетни прекратить, Горлиха бросила ей следом те самые слова, которые помянула Лара: розмарин ото яблони, в чем дело? ото этой-то ждать, нет-нет да и с такого склада матери… Кто-то попытался сонно поспорить, только желающих сноситься со вздорной бабой особенно отнюдь не нашлось.

Аннушка безвыездно на подробностях рассказала матери. Та поохала, повздыхала, пожалела Лару – а у нее да ото своих забот равным образом переживаний болело сердце. Скандалы во семье сына росли на геометрической прогрессии. Аля всегда более наглела: ей сызнова было немного денег, желательно машины, новой мебели – словом, равно как всегда, только было чуточку равно до сей времени было никак не так. Геруша со дня для день пропадает на больнице, бьется, наравне рыбица об лед, а этой бабе безвыездно мало. Лизуня Осиповна вводные положения прихварывать, ну да равно вслед за дочку усиленно переживала (как после одна), только сына было экая досада больше. У Аннушки по сию пору молва богу, возлюбленная умница, равно вайнварм сварит, да приберется, равно ото учебников головы никак не отрывает, а коли она, Лизуша Осиповна, ушла на базу безграмотный сготовит, ведь выходец под вечер живот подвело останется, минуя горячего, минус свежей рубашки получи и распишись утро равно вне крахмального белого халата.

Летом Аннушка почитай для совершенно пятерки сдала выпускные на школе равно свободно поступила на педагогический. Долго выбирала истфак – колебалась в лоне историческим да филфаком да остановилась получай русском языке равно литературе.

После расход Лиля Осиповна отправила ее бери двум недели для дальней родне получи Азовское море. Городок был маленький, уютный, зеленый. Аннушка бесчисленно плавала, загорала равным образом ажно похудела, вовсе отказываясь через ватрушек равным образом булочек, испеченных доброй троюродной тетушкой, да безвыгодный забывала в отношении Левушке – своей тайной любви.

Вернулась возлюбленная на Москву во последних числах августа. На вокзале ее встречал Герман, какой-то здорово осунувшийся равным образом похудевший.

– Что мама? – спросила взволнованная Аннушка.

– Хворает, – лаконично бросил Гена.

– Что-то серьезное? – испугалась она.

– Был добрый приступ, только неотложно сделано лучше, – афористично ответил брат. А позже добавил тихо: – Я в тот же миг у вам живу, временно, безграмотный волнуйся. От Алевтины моя особа ушел.

Аннушка чего-то ужас смутилась равным образом малограмотный задала брату безграмотный единого вопроса.

Дома на их комнате усильно несло сердечными каплями, равно мамина постелька была разобрана. Но Лизуха Осиповна встретила донька в всеоружии: для столе дымился Анечкин милый борщ, во сковородке шкворчали котлеты не без; жареной картошкой, равным образом сверху блюде, перед полотенцем, лежал ее милёнок сложенный торт.

– Мамочка, ужели что такое? твоя милость в такой мере хлопотала? – засуетилась расстроенная Аннушка.

В углу комнаты стояла раскладушка. Гера уехал получай дежурство, а Вета Осиповна рассказывала дочери, что такое? у Геры появилась дамочка – сестра с его отделения. Женщина славная равным образом порядочная, симпатия из ней поуже знакома. Но Аля рвет его в части – хоть равно квартиру, равным образом все, почто на квартире, он, ясно же, оставил ей равно дочери. К тому а сызнова отдает ползарплаты равно набрал вяще ночных дежурств. А Алевтине постоянно неймется: равно на партком больняк ходила, равным образом во райком обращение накатала. В общем, ютиться ничтоже сумняшеся им безграмотный дает равно сомнительно ли быстро успокоится. Да, кстати, не без; дочерью ему беседовать никак не позволяет, ей-ей равно ей, бабушке, которая Светочку вырастила, тоже. Ну, ничего, дай бог, переживем. Все эквивалентно сие счастье, зачем Юнона влюбился равно напоследках у него открылись лупилки равным образом симпатия ушел с этой вздорной бабы. Правда, со жильем проблемы – у его новой возлюбленной всего лишь аудитория во общежитии, где-то на правах Ниноша (так звали эту женщину) безвыгодный москвичка, а уроженец с Брянска. Но сие до этого времени ничего, молодые, по сию пору образуется. Главное, дай тебе на семье был гармония равным образом покой. В общем, поживем доколе втроем. Куда деваться?

Тут Аннушка поняла, аюшки? Ларе вместе с ее свиданиями не грех ныне распрощаться, да неизвестно почему ей итак следовать сие неловко. Словно подвела возлюбленная ее в области своей вине.

С Ларой возлюбленная увиделась на оный но вечор – та, равно как всегда, вызвала ее получи черную лестницу для перекур. Лара горячо шептала, аюшки? с грехом пополам пережила двухмесячную разлуку от Вадимом – того отправили получи практику на Берлин, только немедленно все, признание богу, встретились равно симпатия чувствует, по образу чрезвычайно симпатия по мнению ней соскучился.

– Понимаешь? – шептала она, заглядывая подруге на глаза.

Аннушка кивала.

– Ну а твоя милость вроде отдохнула-то? – к концу соизволила вызвать Лара. – Романчик-то по малой мере который-нибудь закрутился возьми югах?

– Нет, – тихонько ответила смущенная Аннушка.

– Ну твоя милость даешь, – удивилась Лара, – твоя милость все же хорошенькая стала, прелесть. – Она потрепала Анюту по мнению щеке. – И немного погодя ни разу невыгодный влюбилась?

Аннушка молчала, в качестве кого партизан. Ну малограмотный разглашать а Ларе, сколько возлюбленная по мнению самые радары влюблена как бы кошка во ее незадачливого поклонника? Спустя какое-то минута симпатия решилась осведомиться у Лары для Левушку. Та отмахнулась:

– Ходит, а гораздо денется?

А впоследствии спохватилась:

– Господи, а сколько но в настоящее время будет? У тебя но в тот же миг равным образом мать, равно брат? Где но пишущий сии строки сегодня будем встречаться? – огорчилась Лара.

Первого сентября Аннушка пошла на альма-матер – новая блузка, новая юбка, равно до этих пор Юнона купил ей на гостинец туфельки – неграмотный туфли, а сказка, хорошенький – вороной лак, уместительный каблук, блестящая застежка сбоку. В группе, в качестве кого водится, были одни девицы равным образом всего-навсего двушничек молодых человека, одинаковые средь собой, вроде родные братья, – смешные равно тощие очкарики. Девчонки невыгодный обращали держи них внимания.

В середине сентября на квартире вторично появился Левушка – Анюта увидела его бери кухне, равно у нее захолонуло сердце. Был возлюбленный по старинке молчалив да грустен и, по образу всегда, поджидал загулявшую эдак Лару. Анюте некто обрадовался – всё знакомая душа, убирать вместе с кем словом сказать перемолвиться – да даже если оживился да стал словоохотлив.

Бедная Аннушка была счастлива. А дальше появилась Лара, равно Левушка где-то приёмом сник равно погрустнел. Лара отмахнулась через него, можно подумать с назойливой мухи, и, памяти распрощавшись, ушла ко себе. Левушка капли потух, Анюте чего-то вновь из чего можно заключить неудобно.

Вскоре Аннушка познакомилась от медсестрой Ниной – та пришла для ним вечор для чай. За чаем стали жизнерадостно судить завтра да меры получи жизнь.

Нинака предложила близкий проект устройства их со Герой дальнейшей жизни. В общежитие, конечно, Геша безвыгодный пойдет, ситуация в дальнейшем – плоше некуда. Квартиру отстранить далеко не сообразно карману. Короче говоря, предложила симпатия мчаться им совместно со Германом получи ее родину, на Брянск. Там лишь почто отстроили новую областную больницу равным образом из удовольствием примут хорошего специалиста, хоть помогут не без; жильем. На семейном совете сверху часть равно порешили – версия неплохой, для тому но возможен благоприятный каменоломный рост.

Елизаветка Осиповна была отнюдь не во восторге: швырять Москву, больницу, идеже сыночка был в хорошем счету, скакать во такую провинцию! Но борзо ситуацию разрешили неуд факта. Во-первых, оказалось, который Ниночка ждет ребенка, а во-вторых, на Брянске пообещали двухкомнатную квартиру на новостройке. К Новому году Герма вместе с беременной женой отбыли во Брянск.

Учеба Аннушке давалась легко, да сессию возлюбленная сдала получи «отлично» равно получи повышенную стипендию. Ниночка писала с Брянска, сколько у них до сей времени тьфу-тьфу. Германа назначили завотделением. Квартиру дали чудесную, показ ее заняло аж семь страниц. Рядом – как огурчик парк. И вновь симпатия просила, в надежде Лиля Осиповна приехала пусть бы бы сверху месячишко – со временем родов, которых Ниночка по какой-то причине жуть боялась.

Мама засобиралась во Брянск да уехала тама во конце апреля. Как лишь только Аннушка, проводив ее, вернулась не без; вокзала, во янус тогда а постучала Лара.

– Господи, известность богу! – радовалась она. – Сколько автор сих строк мыкались по части чужим углам!

От сих слов Аннушка ещё сплошь покраснела.

– Ну, надеюсь, безвыгодный подведешь, – разухабисто верещала Лара.

Аннушка вздохнула равно молча кивнула:

– Завтра, ладно?

– Завтра, – торопила ее нетерпеливая Лара. – Понимаешь, во июле Вадька уезжает в месяцочек получай практику. В общем, ещё разлука, – вздохнула она. Договорились получай завтра.

И снова по сию пору вернулось сверху слои своя. Два раза во неделю, в отдельных случаях Горлиха уезжала ко сестре либо — либо отправлялась бери биржа равно за магазинам, Аннушка оставляла клавиша подо ковриком у двери. Если невыгодный было лекций иначе семинаров, без труда шаталась согласно улицам, забегала на киношку тож получи и распишись лавочке ела свое любимое эскимо.

Сдав летнюю сессию (как всегда, для «отлично»), Аннушка поехала во Брянск наведаться родных равным образом нанять со новорожденным племянником в области имени Максим. Вернулась возлюбленная во начале августа, равно тем а на воробьиная ночь глядя для ней ворвалась перепуганная Лара равно поведала свою страшную тайну – возлюбленная беременна. Вадюша об этом сносно малограмотный знает. Она ждала его возвращения ко концу августа – нервничала равным образом зверски переживала.

– Господи! – шептала Лара. – Как целое будет! Что симпатия скажет для это? А его мамаша? А благодетель от Глашей?

Понятно, причин заботиться да переживаний лишенный чего нее было предостаточно. Аннушка утешала подругу.

– Разве клеветать посмеет отказаться? Вы столько планирование вместе, у вам такая любовь!

– При нежели туточки любовь? – взорвалась Лара. – У него, в дополнение любви, очищать снова поприще да мамаша. И сколько перетянет, ваш покорный слуга малограмотный знаю. Ты но знаешь Вадима, единица некто несгибаемый равно несентиментальный.

А преданный поклонник Левушка продолжал грясти – что «Отче наш», не без; цветами равно шоколадками. В сутки приезда Вадима Лара побежала на парикмахерскую – сложить волосы, изготовить маникюр – встретиться любимого вот всеоружии.

Аннушка варила сверху кухне обед. Тут появилась Горлиха – во новом кримпленовом платье, со прической равно ярким маникюром – да поставила во духовку пирог.

– Праздник у нас! – конец сказала она. – Большой праздник. Вадимир едет со невестой – знакомить. В сентябре будем свадьбу гулять.

Аннушка замерла – как бы заморозили. А довольная Горлиха светло продолжала:

– Девочку безвыгодный видела, хотя семейка приличная, а сие самое главное. На-след-ствен-ность! – в соответствии с слогам произнесла симпатия да подняла вверх индикационный палец. – Мать – врачиха, папаша – изо дипломатов. Всю дни прожили «за пределами», – хвасталась новыми родственниками Горлиха.

«Боже мой! Сейчас как-никак придет Лара, со минуты сверху минуту, – поспешно думала Аннушка. – Что делать, господи, что ей сие сказать? Бедная, бедная Лара, симпатия далеко не знает, каковой подарок подготовила ей судьба». От ужаса у Аннушки похолодели обрезки да ослабели ноги, равно она, что старуха, горько опустилась получи и распишись стул.

Лара равным образом Вадимыч от невестой встретились у порога квартиры. Лара поняла всё-таки моментально, избавив бедную Аннушку с тяжелых объяснений. Не видя ни плошки вокруг, та прошла не говоря ни слова для себе, легла одетая возьми тахта равным образом пролежала круглым счетом три дня. Ни сплетки отца, ни уговоры Глаши – ничто безвыгодный помогло. Лара лежала равно молчала. А попозже поднялась, умылась, переоделась равно ушла изо дома. Не было ее изрядно дней. Потом возлюбленная расскажет Аннушке, ась? взяла получай вокзале вексель равным образом уехала на Питер, идеже жадюга ее тёта согласно отцу. Тетке Лара сносно безвыгодный сказала, а попросту целыми не днесь завтра вплоть до изнеможения болталась в соответствии с Питеру, зализывая раны, как бы кошка, – спаслась.

В Москву вернулась бледная, исхудавшая, не без; черными кругами по-под глазами, да совершенно но живая – уж хорошо. Коротко отвечала бери вопросы равно не без; трудом да отвращением проглатывала чаевничание равно бутерброды, приготовленные Глашиной заботливой рукой. А на Москве меж тем во жизни Аннушки равным образом случилось событие, перевернувшее ее жизнь, – вроде оказалось, присест равным образом навсегда.

В нераздельно изо дней, от случая к случаю Лара была на Питере, на ближайший однова появился горе-кавалер Левушка. В ранний единовременно – весьма подшофе. Таким своего тайного возлюбленного Аннушка видела впервые. Вредная Горлиха да старочка Капустина стали Левушку выгонять.

– Нечего тогда работать выпимши, так точно уже осмаливать получи чужестранный кухне.

В общем, со горем наплевать выставили бедолагу из-за дверь. А минуя пара часа, ближе ко ночи, дьявол вновь вернулся на надежде вкусить Лару – уж радикально да вдрызг пьяный. Слава богу, отпирала ему дверка Аннушка, иначе, увидев такую неприглядную картину, соседи безусловно вызвали бы милицию.

Аннушка души втащила его на свою комнату, положила возьми мамин диванчик равным образом пошла сверху кухню уваривать кофе. Когда симпатия зашла на комнату, Левуша несгибаемо спал, раскинув руки, равно похрапывал умереть и безграмотный встать сне. Она сняла не без; него ботинки, укрыла одеялом, а самоё прилегла, безграмотный раздеваясь, сверху особый диванчик.

Ночью ее разбудили горячие Левушкины уста да нетерпеливые руки. Отказаться через него отнюдь не было ни сил, ни желания. Любовником возлюбленный оказался неутомимым – мучил бедную Аннушку накануне самого утра. А утром, вовсе прозрев равно протрезвев, бросил ей коротко: «Извини», оделся равно – был таков.

Она век безвыгодный вставала вместе с кровати – никак не было сил – равно капли невыгодный могла понять, отдать справедливость то, что-то от ней произошло. Что сие было? Счастье либо — либо несчастье? Ведь симпатия взяла чужое, ей невыгодный принадлежавшее да невыгодный предназначавшееся. Просто случай, глупый, стереотипный случай. Вовсе отнюдь не повод, с целью вкушать себя счастливой другими словами победительницей. Но подле от ней был дружок человек, оный единственный, об котором возлюбленная грезила небольшую толику полет равным образом которому невыгодный изменяла аж во мыслях. Как симпатия могла отчураться ото него? Да да потом, накануне Ларой симпатия была равным образом совсем далеко не извини – Лара невыгодный имела для Левушку ни малейших видов. И во всяком случае мучила, мучила совесть, болела ретивое равно кружилась глава ото бессонной ночи, тревог, сомнений, вороха растрепанных мыслей – с всего, что-то с налета навалилось сверху нее, сверх ожидания равно оглушительно. И симпатия беспричинно равным образом никак не решила, нежели целое сие пересчитывать про себя – счастьем либо — либо внушительный бедой.

Когда вернулась изо Питера Лара, Аннушка что-то боялась взглядывать ей на глаза. Та позвала ее получи лестницу, закурила, морщась ото дыма, равным образом объявила:

– Я весь решила. Собралась. Дохнуть по причине сего скота мы безвыгодный собираюсь. А может, Заступник меня отвел с этой семейки. А? По-моему, замочиться легче.

– Сделаешь аборт? – пугливо спросила Аннушка.

– Что ты? – испугалась Лара. – Вспомни Инночку.

Аннушка кивнула.

Помолчав да затянувшись, глядючи во стену, Лара как ни в чем не бывало сказала:

– Просто пишущий эти строки выйду замуж вслед за Левушку!

Бедную Инночку Аннушка безвыгодный помнила, вернее, никак не знала. Они со матерью въехали во квартиру сейчас за ее трагической смерти. Но относительно эту страшную историю до нынешний поры говорили бездна планирование получи кухне шепотом. Потому аюшки? была жива Инночкина молчаливая маменька – тихая Бася. А деяние было вона во чем. Инночка предисловий неожиданно равно трудно заболела. Диагноз был поставлен диковинный да неблагоприятный – болесть Верельгофа. Проявлялось сие так: нате теле бедной девушки появились синяки, поднялась температура, симпатия отказывалась с еды да капли перестала вставать. Попала на больницу возлюбленная чрезмерно запоздно – избавить ее невыгодный удалось. А занятие было равным образом положительно никак не такое сложное – ах, коли бы Инночка безграмотный побоялась равным образом сказала врачу всю правду! Правда заключалась на том, аюшки? возлюбленная сделала неудавшийся андерграундный аборт, «вычистили» ее плохо, черт знает что осталось – да вышла такая чисто история. Мать ее относительно тайной взаимоотношения дочери из женатым человеком ни аза неграмотный знала, а откровенно говоря Инночка малограмотный решилась, после зачем равным образом поплатилась своей новобрачный жизнью. После вскрытия, рано или поздно открылась все зелье правда, люди в белых халатах сказали бедной матери, в чем дело? защитить ее старшуха далеко не составляло труда, кабы бы та им по сию пору рассказала. А какие во те годы были вспомогательные исследования? В общем, поверили для слово, ась? интимной жизни у нее неграмотный было, может быть, далеко не счастье повезло от врачом (более изловчившийся да отзывчивый кровь из зубов бы докопался поперед истины), да приключилось вот поэтому и есть так, а невыгодный иначе. И бедная Бася похоронила свою двадцатипятилетнюю дочь. Умницу равным образом красавицу. Гордость равно надежду.

Спустя пару парение возлюбленная обменяла свою темную восьмиметровую комнату на Москве, во центре, возьми большую равно светлую на Киеве, идеже жадюга ее двоюродная сестра. Бася уехала, да историю безвыгодный забыли. Все слышали ее невыгодный крат да инда видели фотографии красавицы Инночки. Конечно же, возлюбленная произвела сверху девушек неизгладимое ощущение – равно отнюдь не было страшнее стихи «аборт»!

Семейство Горловых темпераментно готовилось для свадьбе. Почти кажинный число Дима появлялся от невестой. Бедная Лара! Вотан единовременно симпатия столкнулась вместе с ними на коридоре. Побледнела да прислонилась для стене. Вадимыч ей кивнул, равным образом они прошли во свою комнату. А Лара осталась торчать на коридоре.

Невеста Вадима была никакая – ни уродина, ни красавица, во общем, изо тех, кого увидишь, а бери завтрашний день пройдешь мимо в улице, неграмотный узнаешь. «Таких сотни, а зато хорошая родословная», – твердила возьми кухне счастливая Горлиха.

Свадьбу сыграли на ресторане «Будапешт» – двум минуты ото дома, прямо в противовес их парадной. Лара стояла у окна да смотрела держи Вадима на строгом темном костюме равным образом получи его невесту, сейчас жену – на узком белом убор не без; кружевами равным образом короткой, объединение моде, фате. После свадьбы молодожены уехали для родителям жены – у тех была отдельная квартира. Ну малограмотный во коммуналке а им жить? Возбужденная равно счастливая Горлиха рассказывала бери кухне соседям, во какое состояние попал ее карапет – да ширма полированная, равно люстры хрустальные, да домработница имеется, равным образом машина, равно дача. Да равным образом самоуправно сынок безграмотный промах, собираются из-за рубеж. Конечно, тестюшка действующий помог, а что такое? туточки такого? Дело обычное, поедут они во хорошую страну, посмотрят Европу.

Лара нате кухню никак не выходила – во-первых, ее тошнило с кухонных запахов, а во-вторых, чтобы, отнюдь не дай бог, ни завести печки-лавочки из Горлихой равным образом безграмотный слышать ее сладких песен насчёт счастливой Вадюшиной жизни.

Лизуша Осиповна уехала во Брянск для сыну, а Лара, зажав во коридоре Аннушку, попросила подать ей ключи с ее комнаты.

– Срочно, понимаешь, сие необходимо вытворять срочно, – с нетерпением шептала Лара, – сроки, понимаешь, поджимают. Еще капелька – да автор далеко не смогу ни плошки придумать, никак не смогу спрятать обман. Мне должно сие проворочать памяти – по-другому нисколько невыгодный выйдет.

– Что «это»? – одними губами спросила Аннушка.

– Господи! – сердито ответила Лара. – Да равно как твоя милость никак не понимаешь? Уложить Левушку на постель. Что тогда непонятного? И женю его в себе. Срочно причем. Пока совершенно сие неграмотный открылось. Глаша, старушка чекистка, равным образом приблизительно поуже носом водит, – с нетерпением объясняла Лара бестолковой подруге.

Аннушка молчала.

– Ну что, спасешь меня? – втихомолку спросила Лара.

Аннушка не проронив слова кивнула.

Через три дня обалдевший с счастья Левушка просил Лариной рычаги у отца да Глаши.

От свадьбы Лара отказалась – попросту расписались равным образом посидели втроем: Лара, Левушка да Аннушка во кафе-бар бери улице Горького.

– К чему сии лишние траты, кому сие надо? – говорила Лара, а под счастливой звездой да смущенный во всем случившимся да до самого этих пор безграмотный доверяющий на свое благодать Левушка со во всем соглашался. Ему ли было спорить?

Жилищная положение в свой черед была решена. Жить юношество стали у Левушки во соседнем подъезде, разделив его будет большую комнату старой ширмой наполы – женка их, благоверный Левушкиной глуховатой старой бабушки.

Слава богу, Аннушка сейчас их встречала совершенно редко, всего только случайно, общем пару раз. Водан присест столкнулась вместе с Ларой у подъезда да удивилась, что весьма возлюбленная подурнела итого вслед какой-то месяц: распух нос, появились коричневые крупные пятна получи и распишись лбу равно щеках, симпатия некогда потяжелела равно упростилась, что такое? ли, – словом, сие была сейчас далеко не отнюдь не та тонкая, притягательная да гибкая краса Лара. Поговорили минут пятерка ни по отношению чем. Аннушка сказала, зачем крепко торопится, – понимать Лару ей было невыносимо. А из Левушкой симпатия столкнулась во булочной в Сретенке.

– Привет.

– Привет.

И выскочила равно как ошпаренная прочь, забыв выкупить хлеба. Спустя месяц, пусть даже возле всей ее неопытности равно слабой осведомленности, во сам миг, проснувшись утром, возлюбленная поняла, аюшки? рукоделие плохо. Вырвало ее лично у кровати бери пол. Перепуганная да обалдевшая, возлюбленная отнюдь не приёмом поднялась, так чтобы умыться равно прибрать из-за собой. Потом встала, получай подгибающихся ногах дошла прежде ванной, взяла тряпку равным образом принялась вытирать пол. От запаха мокрой мешковины ее ещё раз замутило. Аннушка села сверху паркет равно неутешительно заплакала.

– Господи, аюшки? но об эту пору будет?

Лучше жребий бедной Инночки, нежели круглый сей опасный бесславие да ужас. А мама, а Герман, а правда, которую возлюбленная безграмотный посмеет выявить никому да никогда? Слава богу, мамонька пока что безвылазно скряга во Брянске – одалиска брата ждала второго ребенка да чувствовала себя неважно, истинно Максимка, племянник, был прожжённый шалун – трое взрослых справлялись со ним вместе с трудом. А для носу были госэкзамены, распределение. В общем, нужно было кое-что поспешно решать. Кому оповестить всю эту ужасную, давящую огромной каменной глыбой для дух правду? Ларе? Конечно, куда там – несложно потому, что-то примечать ее непереносно да расчлениться невозможно. В институте близких подруг Аннушка далеко не нажила – так, приятели. Чтобы помочь ей на этой беде, нужен пубертатный равным образом искушенный человек.

Отчаячшись, возлюбленная поехала ко первой жене брата во Алевтине.

отражение открыла калитка хмурая, неприбранная, недовольная равно из удивлением спросила:

– Господи, какие черти тебя принесли?

Аннушка прошла для кухню равным образом удивилась грязи равно кручина немытой посуды. Раньше Тина ёбаный распустехой равным образом грязнулей невыгодный была.

– Чаю хочешь? – резко бросила бывшая золовка.

Аннушка отказалась.

Ала плеснула себя на шлюмка коньяка равным образом закурила.

Аннушку затошнило, да возлюбленная бросилась на туалет.

отражение открыла янус на одевание и, усмехаясь, произнесла:

– Ясно всё-таки из тобой. Влипла. Тоже мне, девочка-ромашка. Ну, ась? действовать думаешь?

– Помоги мне, Аля! – умоляла Аннушка. – Ну должны а являться у тебя знакомые врачи? Мне прямо малограмотный ко кому более идти. Ни маме, ни Герману моя персона сообщить сносно никак не могу. Помоги мне, Аля, пожалуйста!

отражение выпила махом сызнова полстакана коньяка да сказала:

– Помогу, невыгодный дрейфь, занятие бабье, житейское. С кем безграмотный бывало. Что я, далеко не человек, тумба бесчувственная? Это всего братец твой, сволочь, что-то около считал, безусловно равно мамаша твоя вместе с ним соглашалась. А кто именно ми на душу смотрел, кто такой тама заглянул уж на что раз? Ладно, со тебя взятки гладки, твоя милость единаче сикалка была. А семейство твоя паскудная, эдак да знай. Но тебе автор этих строк помогу. Ты человек, Анька, безобидный. Только дура, видимо, непролазная. Ну, ладно, сие твои дела. Свяжусь не без; нужным человеком равно дам тебе адрес. Это во Медведках где-то, как следует неграмотный помню. Хотя была единственный раз. Делает возлюбленная хорошо, грамотно, всего вне укола – страдающая сторона придется. Боль, конечно, ужасная, да короткая, переживешь. Да, равно еще: сдери от умельца, который тебе сие замастырил, полтинник рублей. Пусть по малой мере деньгами ответит, козел.

Аннушка сидела молчаливо да всего только кивала. Проглотила совершенно – да наветы получай мамка равным образом брата, – инда будто соглашалась со советами по части поводу денег бери аборт. Да-да, Аля, твоя милость в во всех отношениях права. Только бы помогла, всего только бы безвыгодный отказала!

В дверях возлюбленная увлеченно поблагодарила Алевтину. А выйдя сверху улицу, расплакалась. Как целое по-свински да противно, ей-богу! И тереться от сим чужим человеком, равным образом вторить ей, равно быть настороже гадости насчет любимых людей. Но понимала, что-нибудь весь сие нужно пережить, вяще шагать безграмотный ко кому. На Левушку зла отнюдь не было – хозяйка виновата. А гляди Лару Аннушка приблизительно ненавидела: устроилась, прикрыла преступление – в такой мере говорила оборона кого-то Капустина. Этот дурень Левушка круглым счетом околесица равным образом отнюдь не узнает – равно со сроками симпатия его вкруг пальцев обведет. И марьяж у нее была, равно малолетка хорошенького понемножку законный. И бросьте у сего ребенка отец, что полноте влюбиться в кого его лишше жизни. А у нее? И до сей времени с головы безвыгодный выходила бедная Инночка. А если? Господи, малограмотный дай боже. От сих мыслей сойти желательно туточки а равным образом сразу. Вот бы свалиться равно никак не проснуться! Господи, какие страшные мысли лезут на голову!

Вдруг Аннушка почувствовала, что-нибудь ей еще как свербит жареной рыбы! Ну прямо-таки буде никак не дернуть сейчас, то… В общем, рыбу потребно искусать немедленно. Она припустила для подземка да в соответствии с дороге зашла на кулинарию – занюханную, крошечную, близ какой-то грязноватой столовке. На белых эмалированных подносах лежала нехитрая снедь: страшного вида мышиный студень, монументально изрубленный каша равным образом горкой – мелкая жареная мойва.

Аннушка взяла маленечко рыбы, выскочила держи улицу, зашла на прилегающий двор, села возьми лавочку равно дрожащими руками развернула жесткую серую бумагу. Рыбу возлюбленная ела жадно, не без; внутренностями равным образом хвостами, беспощадно отрывая только лишь голову. За чирик минут умяла все. Вытерла жирные пакши равно на блаженстве откинулась сверху спину скамейки. Жизнь показалась невыгодный подобный трагичной да ужасной. «С кем далеко не бывает?» – по правилам сказала Алевтина. Ничего, всё образуется. Из всех ситуаций, по образу говорила мама, находится выход. И с успокоившись, симпатия побрела домой.

Алевтинка объявилась получай ниженазванный будень – никак не обманула. Сухо продиктовала объединение телефону адрес, пожелала ни пуха ни пера, сказала, в чем дело? желательно позаимствовать вместе с на лицо пантолеты да простынку, равным образом напомнила оборона полтинник рублей.

– Не опаздывай, – предупредила она, – после этого весь соответственно времени, строго.

Аннушка твердила ей одно:

– Спасибо, спасибо.

Ночью Аннушка, вестимо же, невыгодный спала – думала об том, что, хвала богу, недостает под своей смоковницей мамы, ещё со страхом вспомнила бедную Инночку, под глазами стояла Лара со округлившимся животом равным образом опухшими губами – во общем, ночь была вновь та.

В семь утра симпатия собралась равным образом поехала во Медведково. В подземный дворец снова тошнило равным образом кружилась голова. «Ничего, – уговаривала симпатия себя, – проворно постоянно сие кончится, сделано завтрашний день сносно неграмотный будет. Забуду, равно как какой! сон. Всего-то жертва десяток минут!» Потом растянуто ехала во автобусе – приблизительно бери конечную остановку, от трудом нашла требующийся дворец – серую, мрачную пятиэтажку. С захолонутым сердцем поднялась сверху пятый аттик равно нажала кнопку звонка.

Дверь ей открыла низкая, полная, со невыразительным внешне девушка полет пятидесяти, во ситцевом несвежем халате. Молча кивнула:

– Проходи.

В квартире обдавало вареной капустой. Аннушку вновь замутило. На кухне сидел щетинистый парень на серой майке равно трениках – ел яичницу со сковородки. С Аннушкой некто далеко не поздоровался. Женщина провела ее во комнату да вышла, бросив короткое: «Обожди».

Аннушка увидела кашеварный стол, застланный старым ватным малиновым одеялом, детскую кушетку у стены, пыльные, серые тюлевые шторы да архаичный глянцованный сервант не без; полуоткрытой дверцей, висящей держи одной петле. Она присела получи кушетку равным образом почувствовала, на правах ее бьет внутренняя вздрагивание невыносимой силы. Внезапно резким движением разболелась голова, равным образом симпатия стала тереть водка совсем ледяными пальцами.

Женщина зашла минут сквозь десять. Поверх постоянно того а халата держи ней был надет клеенчатый фартук, во руках симпатия несла большую кастрюлю, на которой черт знает что позвякивало.

– Стели свою простыню, – кивнула она, – невыгодный ори, терпи молча, стены после этого в качестве кого газета, хлипкие. Не бойся, моя персона тридцатник планирование акушеркой на роддоме проработала, у меня таких, как бы ты, табуны прошли, – путно рассказывала она. – Ну, ложись, что телишься? Через время ради однако забудешь. В первоначальный раз, аюшки? ли? – удивилась возлюбленная Аннушкиной медлительности.

Та обреченно кивнула.

– В первый, так точно безграмотный на последний, – хохотнула доспешница равно прикрикнула: – Ну, пошевеливайся! Мне вновь пир доваривать, да внучек живо с школы придет. Некогда ми тутовник со тобой канителиться.

Дрожащими равным образом холодными руками Аннушка пыталась расстегнуть пуговицы бери юбке. Пуговицы отнюдь не поддавались.

– Ну! – ужасно произнесла хозяйка. – Намудохаешься не без; вами.

Аннушка раскладывала нате табуретке чулки, юбку равным образом блузочку – педантично равно медленно. Тянула время. Потом неуместно забралась получай шатучий столик равным образом закрыла глаза. Звякнули инструменты, да девица нелицеприятно равным образом слишком развела ей ноги. «Инночка! Инночка! – пронеслось во Аннушкиной голове. – Боже мой, что-нибудь автор этих строк делаю!»

– Нет! – закричала возлюбленная громко.

Женщина во испуге отпрыгнула. Аннушка соскочила со стола равным образом стала с пеной у рта ругать юбку равным образом чулки. Женщина со поневоле швырнула самую малость металлическое вспять на кастрюлю равным образом раздражительно прошипела:

– Вали отсюда, кликуша чертова! Будешь уже на калитка сотрясаться – для фахбаум никак не пущу.

Кое-как вкось нацепив юбку равно перекрученные чулки, Аннушка натянула кофту равным образом бросилась для двери. Она хоть твоя милость сколько хочешь безграмотный могла раскрыть мультилок – ей показалась, вечность. В проход вышел хозяин. Грубо отпихнув Аннушку, некто несдержанно открыл дверка равно толкнул ее во проем.

– Вали отсюда, сучка! – крикнул дьявол да захлопнул дверь.

Аннушка без оглядки сбежала кверху до лестнице, взахлеб слезами, громко, на голос, не без; подвыванием. На улице возлюбленная притормозила равно поправила свою одежду. «Скорее, живей через сего ужасного дома!» – дробью стучало у нее во голове.

Она пробежала до некоторой степени кварталов и, в конечном счете выбившись с сил, едва упала нате скамейку во каком-то дворе. Сидевшая нате скамейке старушка на белом платочке посмотрела получи нее вместе с жалостью:

– Обидели тебя, дочка?

– Нет, бабушка, моя персона хозяйка вот во всем виновата, – всхлипывая, ответила Аннушка.

– Ой, как долго на жизни всего делов было, – вздохнула старушка, – а безвыездно прошло. И дни тоже, – добавила нерадостно она. – Перемелется все, доча, да безграмотный таково чертовски будет, как бы без дальних слов тебе кажется. Жизнь до этого времени за местам разложит – сама, кроме тебя. – Старушка опять двадцать пять нелегко вздохнула да замолчала.

Аннушка встала со скамейки да побрела домой. Дома возлюбленная согрела себя чаю, легла получи и распишись кровать, укрылась тяжелым зимним одеялом да – удивления достойно – уснула крепко, минус сновидений, как только крошечку опасаясь следующего утра да ни капельки далеко не понимая, по образу обретаться дальше.

А утречком приехала супруга брата Ниночка. Приехала, понимая, что-нибудь резво ей сие хорошенького понемножку неграмотный подина силу, дать взятку что-нибудь будущему малышу – на Брянске сие было ужас сложно, а на московском «Детском мире» нет-нет ага да выбрасывали.

Ниноня выпила чаю, перевела суть равно отправилась на «Детский мир» на надежде сметь от прилавка покамест Максимке цигейковую шубку для зиму.

– Я получи и распишись единый день, только лишь бы выдержать, – говорила она.

Аннушка лежала, в таком случае проваливаясь во чахлый сон, скорехонько дрему, ведь просыпаясь – глава была пустая, ни одной мысли.

Ниночка пришла на Никс глядя уставшая, замученная, да вовсе счастливая – посчастливилось сыт в области горло равным образом шубку в вырост, да сапожки, равным образом ползунки пользу кого младенца, да чепчики. Счастливая, возлюбленная перебирала однако сие богатство, раздражающе рассказывая Аннушке, зачем сколько стоит равно сколечко симпатия ради во всех отношениях сим стояла. Аннушка взяла на грабки белешенький кепка вместе с тонкой полоской кружева в области краю равно неожиданно разревелась, выплеснув с налета всю свою печаль равным образом терзания. Ниночка испугалась и, синь порох отнюдь не понимая, принялась вкруг нее хлопотать. Тут Аннушка целое рассказала золовке вроде нате духу – равным образом относительно Лару, равно ради Левушку, равно относительно Алевтину, равным образом ради акушерку на Медведках. имени образователя Сирийского государства Ниноса обнимала ее да гладила объединение голове:

– Бедная твоя милость моя, девочка, как бы но твоя милость со во всем сим одна? Господи, а кабы бы мы малограмотный приехала? И какое счастье, который твоя милость от того места сбежала. Аня, твоя милость тем неграмотный менее могла бы себя всю житьё перекорежить, начинай неужели где-то можно? Спасибо этой Инночке покойной, сие возлюбленная тебя со небес остановила. Все, Анна, – категорично говорила Нина, – успокойся, через всех сих слез равно страданий всего только ребеночку мученья. Будешь рожать – другого выхода нет. А Евгению Осиповну равным образом Геру моя особа беру нате себя – ну-ка безвыгодный звери но они на конце концов, должны понять.

И вдругорядь причитала сверх конца:

– Девочка твоя милость моя бедная, девча бедная!

Нинка пошла держи кухню, пожарила картошки, открыла банку сайры равным образом банку соленых огурцов, равно двум беременные сели пировать. В основной раз в год по обещанию из-за бессчетно дней Аннушка поела от удовольствием да аппетитом.

Потом Ниночка поделила домашние драгоценные покупки получи двум кучки:

– Это, Анюта, твоему будущему малышу.

Они купно в одном строю поревели да обнялись, а в дальнейшем легли отдыхать – за спиной был ахти вломный про обоих день.

А на ране Аннушка проснулась едва счастливая, не без; твердой уверенностью, что такое? у нее совершенно наладится и, ась? самое главное, неграмотный приходится обретать страшное равным образом ужасное решение.

Ниночка уехала дневным поездом, взяв в себя пара слов не без; мужем равным образом свекровью, а Аннушка решила ютиться обычной жизнью, повседневными делами – поехала на институт, получила справку получай распространение равным образом отправилась на школу нате Соколе – свое блюдо поляна работы.

Школа ей понравилась – старая, изо темного кирпича, трехэтажная, возлюбленная стояла на тихом месте, на поселке художников, окруженная старым яблоневым садом.

Директриса оказалась милая, пожилая женщина, принявшая ее тотально дружелюбно.

– Замуж невыгодный собираетесь? – плутовски спросила симпатия Аннушку.

Аннушка растроганно пролепетала:

– Нет, нет, такого во планах невыгодный предвидится.

– Ох, милая моя, – вздохнула директриса, – сие ноне далеко не предвидится, а завтра… Дело молодое, житейское. Потом равно поперед декрета рукой подать. А ми прежде зарезу нужны молодой специалисты, трех сотрудников проводила бери пенсию. Так что такое? смотрите, невыгодный подведите, – улыбнулась она.

Аннушка не проронив звука вышла с кабинета директорши. Было непереносно стыдно. «А сколько делать? Не определяться получай работу? Значит, симпатия отнюдь не получит декретных. А в качестве кого кроме сего выжить?» За всю житьё-бытьё ей малограмотный приходилось блядовать разом столько хороших людей – маму, Германа, директрису. Настроение было куда ему некуда.

Через неудовлетворительно дня приехала мама. Зашла во комнату со сплошь сжатыми губами равным образом сведенными для переносице бровями. У Аннушки упало середыш – поняла сразу: мамашенька однако знает. Мама не проронив звука села получи диван. Аннушка пролепетала:

– Сделать чаю?

Помолчав, мамаша по-деловому вздохнула равно сказала:

– Ладно, Аня, обязанности сделано, почто обсуждать. Я самоё виновата, бросила тебя, уехала для сыну. За тебя была спокойна, твоя милость девчонка разумная. А видишь вроде вышло. Обе виноваты равным образом улаживать будем вместе. Какой у тебя срок?

Лиза Осиповна говорила об во всех отношениях спокойно, только было видно, сколько убита, раздавлена этой вестью равным образом пытается узнать от собой.

– Что Гера? – пролепетала Аннушка.

– А зачем Гера? – удивилась мать. – У него своих забот пленение рот, почто ему впредь до этого? Где симпатия да идеже мы? В общем, будем жить. Жизнь, Анюта, невыгодный кончается.

На фолиант равным образом порешили.


А во квартире держи Петровке меж тем текла бытье равно происходили перемены. К старухе Капустиной, например, приехала изо деревни племяненка Райка – тридцатилетняя вдовица. Райка была горластая, крутобокая, вместе с большими некрасивыми руками. В деревне возлюбленная работала телятницей. Но вслед за тем безграмотный заладилось: благоверный напился равным образом заснул не без; папиросой – сгорел купно не без; домом. Жить из чего можно заключить негде. У родни жилище пленение лещадь завязку: банан брата от семьями, навал племянников, батя бражничающий да горестный возьми руку равно примерно слепая мать. Со снохами Райка невыгодный ладила. На ферме производство была тяжелая, грязная. И решила симпатия переместиться на Москву, вспомнив насчет отцову сестру.

Старуха Капустина ее приняла настороженно равно минус удовольствия. Но Райка ее убедила:

– Я тебе родня, твоя милость старая, ходишь плохо, живешь для копейки. Я пойду варить равным образом тебя прокормлю. Буду стирать, щишки варить, а твоя милость меня пропиши. Ну зачем тебе, жалко? Все одно комнате пропадать, а на старости кто именно тебе во аптеку сбегает, порты постирает?

В общем, недоверчивую равным образом опасливую тетушку симпатия убедила. Устроилась получи и распишись Дзержинке на внушительный гастроном. Стала во изба ходить равно колбасу, равным образом сыр, да каждый дефицит. Старуха Капустина этак чтобы далеко не ела. Правда, вместе с племянницей жили наравне киса со собакой, блеяние стоял – мамонька безвыгодный горюй. До драк доходило. А впоследствии ничего, мирились. За бутылкой портвейна лещадь закусочку. И приблизительно предварительно следующего раза.

Райка понимала – равно девятина у нее есть, равным образом процесс непыльная, а замуж выскакивать целое эквивалентно надо. Жизнь свою бабью устраивать. Не царствию а далеко не будет конца а этой старой гадине порточки вонючие стирать. Бабий эпоха некто ох что за короткий.

Только женихов как бы далеко не предвиделось. Сошлась вместе с грузчиком на гастрономе – равно как пьянь, спасибо, таких видали-перевидали. Наелись досыта. Тот в духе протрезвеет – во подсобку ее тащит собачью свадьбу справлять. А после вновь трехрублевка сверху опохмелку требует. Райка не без; ним намаялась. Хватит, нахлебалась такого дерьма объединение уши.

А в вечернее время однова пошла во ванную, душ принять, а плита держи щеколду невыгодный заперла. И входит шелковица сосед, майор Горлов, увидел Райку закачаешься всей ее деревенской ранний красе равным образом промеривание получи и распишись пороге. Тут у них совершенно враз равно случилось. У Райки ихор молодая, ей-ей да симпатия хам до этих пор как например куда. И начались у них свидания в соответствии с вечерам на душной ванной от облетевшей старой плиткой – токмо днесь они янус получи и распишись щеколду закрывали, неграмотный забывали.

Горлиха узнала об по всем статьям последней – все пристанище ранее гудела, как бы улей. Горлиху безграмотный жалели – ее ни одна собака никак не любил, так равным образом следовать Райку отнюдь не радовались – приехала паскуда, увела чужого мужика. Поняла целое Горлиха погодя четверка месяца, напоровшись на коридоре получи и распишись заметный Райкин живот, – равным образом вечор ее увезли на больницу из инфарктом. Из больницы Горлиха ранее безграмотный вернулась. Похоронили. Сын Вадиша с Лондона бери обряд малограмотный приехал. Райка въехала во комнату Горловых уже вплоть до смерти хозяйки равно стала перешивать себя Горлихины наряды. Чего добру пропадать?

Родила возлюбленная сына, крупного мальчика из красным сморщенным личиком равным образом рыжими волосами, точную свою копию.

Майор Горлов, выносливый да надёжный мужик, внезапно потерял пуруша равно упал на праздник самой ванной, идеже до текущий поры как-то где-то экстазно грешил. Хлопнул его кровоизлияние в мозг – равно приёмом с крупного равным образом здорового сильный пол дьявол превратился во трясущегося старика. Райка крикун получи него число да ночь, била мокрой тряпкой согласно лицу – а возлюбленный плакал равно проклинал жизнь, вспоминая себя недавнего равным образом свою покойницу жену. Вот стрела-змея кто такой служил ему верой равно правдой! Младенца спирт безграмотный полюбил, Райку возненавидел, в соответствии с старшему сыну тосковал, ради последний вздох жены себя казнил.

Райка по малом времени сошлась не без; участковым, оный был ей под лад – молодой, крепкий буколический парень. Приходил вечерами, равным образом Райка выкатывала стул вместе с парализованным мужем во коридор, идеже оный сидел часами, да в области лицу его текли бесконечные слезы. Соседи проходили мимо да опускали глаза. И обидно старика, а что-нибудь поделаешь? Да равным образом вообще, заслуга ему, кобелю старому.

Еще женился Ларин отец, конструктор Стрекалин. Вот после кого соседи радовались! На своей секретарше, миниатюрной равно милой красавице Маргарите, которая была шелковица но прозвана Дюймовочкой. Славная, тихая, доброжелательная. На кухне со всеми здоровается, у всех спрашивает, наравне дела, нужно ли чего. Маргариту полюбили. К мужу возлюбленная относилась слабо – проживание обеих побила, безлюдно безвыгодный пропустила. Поговаривали, что такое? возлюбленная восемь парение ухаживала ради лежачим мужем, бывшим альпинистом, повредившим бери своих отчаянных виражах позвоночник. Досталось бедной женщине до горло, перед завязку. Но самоё возлюбленная относительно свою прежнюю проживание синь порох никому никак не рассказывала, ни слова, ни жалобы – а сие спокон века человек способны оценить. Старая Глаша положительно одряхлела равно только который не ослепла. Помощница изо нее ранее была никакая. Теперь Дюймовочка-Маргарита мыла Глашу на ванной во большом эмалированном тазу, выводила для подъезду надышать воздухом, варила обеды, стирала белье. И ещё раз безвыгодный роптала.


Аннушка вышла получи и распишись работу. Дали ей неуд шестых равным образом двушник седьмых класса. Директриса ее пожалела: куда как ей сразу, лишенный чего опыта, старшеклассников, съедят во всяком случае девчонку, потрохов неграмотный оставят.

К концу третьего месяца интоксикация прогрессивно отступил, правда, всегда сезон желательно дремать да лакомиться – и, стесняясь равно краснея, возлюбленная брала во школьной столовой двоечка вторых равным образом покамест пару пирожков от повидлом.

Как-то не без; ней следовать аналой присела педагогичка физики Светуха Петровна, львица парение чехол пяти. Она из удивлением взирала получай тарелки, стоявшие накануне Аннушкой, а затем невыгодный выдержала равным образом сказала:

– Ну, девка, твоя милость даешь, у меня столько супруг следовать ужином невыгодный съедает. А возлюбленный мех бай здоров, сто двадцать кэгэ. А твоя милость возле таком питании до данный поры ничего, счастливица. – Потом одновременно поставила стаканчик вместе с компотом получи столик равным образом всплеснула руками: – А твоя милость порой никак не беременная, а, девица?

Аннушка моментом залилась краской, выскочила по поводу стола да выбежала с столовой.

На нижеупомянутый воскресенье ее вызвала директриса. Посмотрела для нее внимательно, несладко вздохнула равным образом спросила:

– Ничего проговорить ми малограмотный хотите, Нюня Брониславовна?

Аннушка жалко молчала.

– Ну, постоянно ясно, – снова серьёзно вздохнула директриса. И без послаблений добавила: – Негоже бытие свою от вранья начинать.


В апреле Лара родила близнецов – двух мальчиков, достаточно крепких пользу кого двойни, соответственно двушничек не без; половиной килограмма. Рожала долготно равно тяжело, же мальчишки оказались крепкими равно здоровыми, известность богу. Левушка был получай седьмом небе ото счастья.

А на начале августа родилась девоха у Аннушки – слабенькая, маленькая, болезненная. Из роддома их встречала Лиля Осиповна – одна. Юнона заглянуть невыгодный аэрозоль – на феврале у них вместе с Ниночкой в свою очередь родилась дочка – назвали Лизонькой, во гордость бабушки. Дома Елизаветка Осиповна безвыездно подготовила для приезду дочери – кроватку, коляску, приданое. Девочку назвали Милочкой.

В квартире шушукались соответственно углам ради Анюту. Кто ждал через таковой тихони подобного? Вот через Лары – пожалуйста, как угодно. Но с скромницы Анюты? Чудеса, ей-богу. Но поговорили равно забыли. Людей чище увлекала другая важная новость: поговаривали, в чем дело? коммуналку будут расселять равным образом во всех отношениях дадут отдельные квартиры. Правда, черт-те где, получай выселках, на новостройках, во Бабушкине. Но зато сие бросьте своя, отдельная квартира, от чистой ванной, туалетом равно лишь своей, личной кухней. Радовалась на основном молодежь. Старики неудовлетворенно скрипели, далеко не хотели разъезжаться изо центра, идеже прожита все жизнь, идеже целое близко, понятная вещь равным образом знакомо равным образом всегда почти рукой. А там, говорят, кулич случается во магазине двуха раза во неделю.

Как-то забежала Лара возьми минутку – взглянуть получи Анютину дочку (своих мальчишек симпатия оставила для старенькую бабушку). Поохала-поахала:

– Ах, Анька, счастливая! У тебя девка, невыгодный ведь в чем дело? у меня неуд пацана – намаюсь из ними, ох, намаюсь!

Говорила, который находиться на родине никак не собирается, а собирается шагать на посылках во театр. Левушка, конечно, психует, ревнует для на нос столбу, беснуется. Но кто такой но его бросьте слушать! Не выйдет у него ни качество – неграмотный эмбарго во четырех стенах.

– А мальчишек? – спросила Анта.

– В ясли, на ясли, гораздо а еще, – мажорно ответила Лара.

– А безграмотный жалко? Болеть во всяком случае начнут, – удивилась Аннушка.

– Ну, знаешь ли, – около возмутилась Лара, – хоть куда тебе говорить, у тебя источник получи подхвате. А у меня пара спиногрыза, бабуля восьмидесятилетняя равно бесконечно скучающий Левушка. Нет уж, запрятывать ваш покорный слуга себя неграмотный собираюсь. Не дождетесь! – как всегда легко и просто рассмеялась Лара.

Лизуха Осиповна была счастлива, что такое? они переезжают на отдельную квартиру.

– Меньше глаз, – приговаривала она, пакуя вещи.

К Новому году до этого времени стали разъезжаться. Не определено было прожить на отдельном жилье старухе Капустиной – возлюбленная втихую умерла ночью. От чего? От старости.

Не доехал предварительно Бабушкина равно майор Горлов. Его невеста супружница Рая уехала получи и распишись три дня на деревню для родне, оставив беспомощного мужа одного. Сутки был Горлов вслед закрытой дверью. Выл страшно, волком. Соседи пытались выявить проем – безграмотный получалось. А нет-нет да и вскрыли, было поуже поздно. Майор Горлов сидел, схватившись побелевшими пальцами на ручки своей коляски не без; открытым ртом, застывшим на крике по части помощи.

В новую квартиру Райка въехала вместе с участковым. Не дожила вплоть до новой квартиры равно старенькая Глаша.

Ларин отец, конструктор Стрекалов, въехал на новую «трешку» от женой Маргаритой равным образом удочеренной девочкой Дашенькой.

Лара равно Левушка из детьми поселились во соседнем доме. Лара служила на театре оперетты. Увы, получай вторых ролях. Примы изо нее безвыгодный вышло. Она похудела, осунулась равным образом была адски недовольна жизнью. Хозяйство, старуха-бабушка, размышляющий спутник жизни не без; крошечной зарплатой, пара царствию в чем дело? малограмотный будет конца орущих равным образом дерущихся детей, обеды, стирка, уборка… Разве об такого склада жизни мечтала краля Лара? Ну ужели сие постоянно по мнению справедливости? Дети равным образом мужчина ее раздражали, джаса симпатия неграмотный выносила. На работе безграмотный клеилось: интриги, ревность – словом, помойка.

Анюта вместе с Милочкой равно Елизаветой Осиповной со удовольствием обживали новую квартиру. Конечно, они скучали в соответствии с центру. Но здесь, бери окраине, они пытались отыскать положительное – воздух, например. Что полоз болтать об отдельной, сверкающей белоснежным кафелем ванной? А кухня? Своя, всего-навсего своя – свежеиспеченный гарнитур, неустаревший блестящий пластик, небывалый холодильник. Своя хачкар – неграмотный нужно ждать, сей поры кто-нибудь освободит конфорку. Красный приютный светильник по-над столом. Светлые шторы получи окне. На подоконнике – фиалки на горшках фиолетовые, бледно-розовые да белые. У Елизаветы Осиповны – своя комната, у Анюты не без; Милочкой – своя.

Когда Милочке исполнилось год, Анюта вышла получи работу – новая питомник была во пятнадцати минутах ходьбы через дома. Однажды встретила во магазине Лару – та была возбуждена, болтала лишенный чего умолку. Вышли в улицу – Лара азбука бубенить ей, сколько у нее безумный интимные отношения из режиссером. Ну без затей безумство какое-то. Конечно, симпатия бы ушла через Левушки далеко не раздумывая, а порнограф добротно женат. Жена – пьющая истеричка, возлюбленный невыгодный решится никогда, нет. Ну, да Князь мира из ним, сердцевина – африканская страсть, любовь. Да равным образом роли тоже. Теперь у нее появились роли . Лара была сызнова ахти хороша – кудряшки за плечам, горящие глаза.

Анюта морщилась равным образом порывалась уйти. Слушать по сию пору сие ей было невыносимо. Бедный, недостаточный Левушка! Замученный, затурканный, да цветы жизни получай нем, равно бабуля, равно суп сварить, да постирать, равным образом погладить, равным образом денег на помещение принести… А под своей смоковницей всегда недовольная да раздраженная Лара, сопливые малыши равно почитай беспомощная старуха. Интеллигентный, тактично чувствующий идеалист Левушка!

Аннушка сослалась в состояние равным образом бойко свернула нынешний тяжкий для того нее разговор.

Доходили слухи равным образом что до Вадиме Горлове. Карьера сложилась – мерси влиятельному тестю. А гляди покоя равно счастья нет, так точно равно детей в свой черед Всевышний неграмотный дал. Жена строит с себя светскую даму – гости, тряпки, вечеринка вместе с подружками. А на доме опустелость равно холод.

Алевтина, жинка Германа, только что такое? не спилась, дочка Светочка скважина самочки объединение себя – странные компании, выпивка, сигареты. Лиза Осиповна да Анюта звали ее ко себя – Светочка приезжала, нервная, вздрюченная, колкая, что еж, на общем, бессчастный ребенок. Вета Осиповна век разговаривала вместе с Алевтиной, просила передать им Сеточку. Та ни на какую.

– Грехи замолить вслед своего сыночка хотите? Нет, безграмотный выйдет. Я никак не живу – мучаюсь, да вам помучайтесь. Вы у нас совестливые!

У Германа от Ниночкой на Брянске было все, признание богу, хорошо. Только почасту болели наше будущее и, на правах всегда, безграмотный хватало денег. Что дальше прогрессивка врача?

В конце семидесятых Аннушка стала завучем младших классов. Работу равно детей обожала, токмо переживала ради Милочку – дочка было старым порядком слабенькой, сплошь и рядом болела, равным образом выучка давалась ей вместе с трудом.

Мать Аннушку утешала – невыгодный страдай, симпатия а безграмотный мужик, во конце концов, дружина отнюдь не грозит. Ну получит какую-нибудь тихую мастерство – портниха, библиотекарь, – невыгодный во всех отношениях а у кого есть высшее образование. Главное, сколько девчура тихая, послушная, хлопот из ней никаких. Елисавета Осиповна равным образом что есть мочи сдала – мучила гипертония, усильно болели ноги. Но изо последних сил вела дом, целиком освобождая через домашних дел Анюту. Той равно круглым счетом сколько угодно – уроки, тетради, педсоветы, родительские собрания.

Как-то когда-то Анюта встретила у подземный дворец Левушку – понурого, раскисшего, из тяжелой авоськой на руках.

Остановились, разговорились. Анюта увидела равно плохо выглаженную рубашку, да как-нибудь подшитые поношенные брюки, равным образом лысину, сейчас в корне обозначившуюся для голове. А становая жила – потухший, злополучный равным образом опустившийся взгляд. Левушка продолжительно рассказывал, почто Лару выгнали с театра, почто был страшный скандал, благоверная ее любовника-режиссера их уличила равным образом расправилась не без; соперницей.

– Ты знаешь? – изумилась Анюта.

Он обреченно махнул рукой.

– А что, твоя милость думаешь, возлюбленная скрывала? Знает ведь, что такое? никуда с нее малограмотный денусь, мальчишек люблю до самого смерти. Все буду вытерпеть равным образом прощу все. – Левушка нелегко вздохнул да отвел взгляд.

– Ну по образу а твоя милость эдак со своей жизнью? – возмутилась Анюта. – Ты а вновь абсолютно новожен мужчина. И такая обреченность! – У Анюты выступили сверху глазах слезы. – Это а терзание – приближенно жить, Лева. Что а твоя милость делаешь?

– Я? – усмехнулся он. – Что ваш покорный слуга делаю? – Он замолчал равным образом вздохнул. – Ничего, Аня, никак не делаю. Просто люблю ее более жизни. И постоянно прощаю заранее. И жалею ее, ей-то хуже, нежели мне. Я фактически не без; любимой женой живу, а возлюбленная всю долгоденствие мучается. Ей-то каково, Ань? Она а меня ни минуты безвыгодный любила. Так что такое? безграмотный меня сокрушаться в отношении чем надо, а ее, Анют!

Он махнул рукой да с расстановкой езжай для дому.

Вскоре Анюта узнала, который Лара из Левушкой собираются во Америку. Причин было несколько: Левушкину лабораторию прикрыли, сверх меры беда сколько его коллег поднялись, видя полную бесперспективность, да разъехались. Левушка остался минус любимой работы. Лара равным образом сидела лишенный чего работы, во театры ее по какой-то причине безграмотный брали. Мальчишки росли драчливыми. В школе учились неважно. Бабушку они ко тому времени ранее похоронили. В общем, тогда их ни ложки далеко не держало, хотя были надежды, что-то неожиданно там, на Америке, живот до этих пор равно наладится. На шумные провожание Анюта, естественно, малограмотный пошла.


Лиза Осиповна старела, дряхлела, подспорщица изо нее сейчас была никакая – равным образом Анюта из Милочкой взяли весь свои хлопотливость в себя. Милочка вместе с трудом окончила десятилетку, равно Анюта ее устроила ко себя на школу библиотекарем. Деньги крошечные, так дочурочка в глазах равно кардинально довольна работой.

Как-то Анюта встретила Маргошу – жену Лариного отца. Маргоша рассказала ей, сколько Лара тяжко заболела – онкология. В Америке, конечно, медицина, зачем говорить, тянут Лару, равно как могут, а возьми хорошее надежды мало. Левушка сходит из ума, носит Лару получи и распишись руках на буквальном смысле слова. Ребята небось получились приличные – единолично стоматолог, противоположный – адвокат, – да эгоисты страшные, равно впредь до родителей им блистает своим отсутствием никакого дела.

Умерла Лиза Осиповна, равным образом Анюта от Милочкой остались одни. Ни в рассуждении какой-нибудь личной жизни вслед за целое сии годы Анюта, Анночка Брониславовна, да никак не думала. Она твердо знала, который всю бытье любила одного мужчину, чужого мужа Левушку. Мужа своей подруги Лары. Любила фанатично равным образом беспрекословно равно считала себя полностью счастливой – тем малограмотный менее ребенка симпатия родила ото любимого человека. Любимая работа, желанная дочь, уютная квартира. Нет, ни получи секундочку возлюбленная безграмотный задумалась в отношении том, ась? общежитие ее обошла, обделила.

«Бедная Лара! – зачастую думала она. – Блестящая, прекрасная, необыкновенная! Сначала любовные отношения со Вадимом, беременность, измена. Дурацкий замужество вместе с нелюбимым, несчастным Левушкой – кто именно ото сего выиграл? Вот они, торговые связи не без; совестью. Равнодушные, холодные будущее страны – экстравазат Вадима, ничто малограмотный попишешь. С природой безвыгодный поспоришь. Ларина страшная болезнь, такие невзгоды – невыгодный приведи господи. Бедная Лара! В нежели возлюбленная виновата! Только на том, который хотела вздыхать в соответствии с ком да существовать любимой. А что-то получилось? Бедный Левушка! Страдал чай всю жизнь».

У Милочки дрянной личной жизни безвыгодный было. Какая личная проживание у тихой библиотекарши изо районной школы? Но сие как бы как ее безграмотный печалило. Реальную долгоденствие совсем заменяли любовные романы. Тихая, молчаливая, грустная девушка. С матерью жили ретивое во душу. В общем, обычная проживание обычных людей. В которой радости куда ни на есть меньше, нежели хлопот равно печалей.

Левушка позвонил ей по прошествии смерти Лары. Говорили продолжительно относительно их жизнь, Ларину долгую болезнь, ее бедственный уход. Про сыновей – коротко, односложно: до сей времени для ногах, отнюдь не бедствуют, хорошая работа, дома, машины, семьи, дети. Все сложилось. Но – чужие люди. И ещё Лева плакал. Говорил, ась? целиком один. И тем временем Аннушка Брониславовна ему сказала:

– Приезжай. Москву далеко не узнаешь – красавица. Сходим получи и распишись кладбище, поклонимся родителям, бабушке. Походим в области театрам. Погуляем соответственно Москве, который тебе затем одному?

Он растерялся, вначале отказывался, ещё плакал. А потом, повеселевший, позвонил равно сказал, аюшки? едет.

И милостивая Брониславовна основы мылиться ко встрече. Бегала сообразно театральным кассам, шаромыга билеты. Тщательно продумывала равно расписывала по части часам программу дня. Закупала продукты. Прибрала квартиру, отдраила кастрюли, купила двушник комплекта постельного белья, переклеила шпалеры возьми кухне. В Милочкиной комнате, идеже повинен был зависнуть гость, сделали перестановку. В ссуда взяли небывалый телевизор.

Наконец, наступил часочек икс. Итак, пашот янтарный, незамутненный изо рыночной курицы. Кулебяка со капустой, тесто, реноме богу, здорово поднялось! Говядина не без; черносливом – пальчики оближешь, выдуманный морс во двухлитровой банке для балконе.

Молча вместе с Генкой доехали давно Шереметьева. Аня Брониславовна нечутко ему кивнула равным образом сказала:

– Спасибо, можешь меня невыгодный ждать. Обратно поймаю такси.

Генка просветленно кивнул равным образом дал до газам.

Войдя во сооружение аэропорта, Анночка Брониславовна распахнула макинтош равным образом сняла со шеи косынку. Ей показалось, в чем дело? вслед за тем выше сил жарко.

«Волнуюсь, – подумала она. – Еще равно как волнуюсь, бабушка дура».

Потом возлюбленная подошла для цветочному киоску, удивляясь ценам, так однако а купила три белые гвоздики, ругая себя, который далеко не сделала сего раньше, во городе.

Наконец получи и распишись лицо высветилась оповещение относительно посадке рейса штучка триста цифра город контрастов – Москва.

благодать Брониславовна поспешила ко объявленной стойке. Она увидела его за единый вздох – невысокого, сухого, измученного, вместе с редким венчиком седых волос, во черной кожаной куртке, джинсах равным образом кроссовках, везущего немаленький внушающий подозрение чемоданище для колесиках. Увидела своего Левушку. Того, которого возлюбленная любила всю общежитие – равным образом любила сейчас, да, да, точно, безвыездно пока что любила, поелику аюшки? шумно забухало сердце, перехватило гортань равным образом стали ватными ноги.

Он вышел на зало равно стал опустошенно озираться.

«Не узнал, – пронеслось у нее на голове, – отнюдь не узнал! Да равно на правах разведать – толстая, бабушка дама во очках равно от седым пучком получай затылке».

Вдруг Левушка остановился бери ней взгляд, встревоженно улыбнулся равно махнул рукой. Они двинулись против корешок другу.

– Анька, милая! – всхлипнул возлюбленный равным образом стесненно прижал ее голову ко своему лицу.

Потом они до второго пришествия торговались не без; зарвавшимися таксистами, да Левушка возмущался московскими ценами. Наконец, сторговавшись, они двинулись на путь.

В машине Левушка удивленно крутил головой да хоть твоя милость что-нибудь хочешь невыгодный узнавал изменившуюся перед неузнаваемости Москву. Аннуша Брониславовна смеялась равным образом гладила его сообразно руке.

Дверь им открыла Милочка – смущенная равным образом взволнованная. Левушка принял душ, переоделся, достал подарки. Очень расстроился, зачем безграмотный угадал из размерами. И наконец, по сию пору сели обедать.

Дальше совершенно сложилось, во вкусе равным образом запланировала Аннуся Брониславовна: денно они бессчётно гуляли, в дальнейшем ехали до хаты харчеваться да отдыхать. Вечером шли во мюзик-холл или — или получи и распишись концерт. Пару крата посидели во кафе. Съездили держи кладбище. Купили подарки Левушкиным внукам. Вечером пили вероятно нате кухне да говорили, говорили без участия конца.

Левушка ещё раз плакал, паки рассказывал относительно Ларину болезнь, говорил относительно детей – из горечью да отчаянием.

– Сколько ваш покорнейший слуга вложил на них, Аня, так точно почто сводить счеты – попросту чужие люди, ни капельки чужие. Стопроцентные американцы – до сей времени афористично равно по части делу. Деловито обсуждают дилемма касательно моем переезде на помещение престарелых. Да, там, конечно, во этом вышел нисколько унизительного – истинно да заведения сии во Америке прекрасные, наименьшее количество казенщины, медицина, уход, питание. Но у них но роскошные, взрослые дома, они далеко не бедные гоминидэ – да ни получи и распишись минуту, ни получи минуту на их головах никак не заводится мысль, что такое? меня позволяется без труда подчистить ко себе. Да, ваш покорный слуга понимаю, немного погодя приближенно принято, однако тем невыгодный менее у них безраздельно отец. Страшно, Аня, ах, вроде страшно. Такое одиночество, Аня! Такое страшное равно безмерное одиночество! Как души прошла, Анюта, жизнь, равно этак немного меня во ней любили! – Левушка паки заплакал.

Аннуша Брониславовна помолчала, а позднее стоически сказала:

– Немало, Левушка! Совсем немало! Я вот, например, любила тебя всю жизнь. – И симпатия виновато да опустошенно улыбнулась.

Он удивленно вскинул брови да чутко посмотрел получи нее:

– Ну, фантазерка ты, Анюта, какая была, такого типа равным образом осталась. Когда сие было, ну, твоя нежная страсть во меня? Почти полет полусотня прошло? Да, в круглых цифрах так, планирование пятьдесят. – И дьявол засмеялся. – Ну, какое сие имеет подход ко реальной жизни?

Аннуша Брониславовна посмотрела в него долгим взглядом, вздохнула равно втихую сказала:

– Да, твоя милость прав, Левушка. Какое сие имеет пропорция ко реальной жизни?

Он улетел при помощи цифра дней – рано, на полдюжины утра, вслед окном вновь было нимало темно. Заказали такси. Аня Брониславовна, конечно, вызвалась его провожать. Заспанная Милочка беспомощно чмокнула во дверях его во щеку. В зеленый огонек ехали молча. Потом Левушка сказал:

– Чудная у тебя Милочка, Аня. Чудная девочка. Спокойная да теплая. Хорошо твоя милость ее, Анюта, воспитала. Родной человек. Мне через детей из-за всю живот столько тепла равным образом внимания безграмотный досталось, почем через твоей девочки следовать цифра дней.

Аннуша Брониславовна молчала, отвернувшись для окну. За окном хладнокровно просыпалась серая, хмурая Москва.

«Сказать ему. Вот теперь сказать. Всю правду. Всю. Про мою жизнь. Про Лару. Про Милочку. Сказать всегда наконец, – подумала она. – Лару симпатия далеко не подведет. Лары еще давным-давно нет. Мама ее простит – мамы в свою очередь давненько нет. Есть она. Есть он. Есть Милочка. Впереди вкушать сызнова жизнь. Кто знает, в какой мере им отпущено? Она одинока. Всю жизнь. Он один. Никому никак не нужный. Одинокий, горемычный хрен вместе с перспективой в лачуга престарелых. Прекрасный, удовлетворенный заатлантический – же лачуга престарелых. Все до сей времени не запрещается изменить, кабы говорить правду. Ведь да – сие постоянно хорошо. Так ее учила ее мать. Так возлюбленная учила своих учеников равным образом свою дочь. И буква быль может поменять ее жизнь. Его жизнь. Их жизнь. Если всего лишь хватает сил в эту самую правду. Если короче сил».

Такси с расстановкой притормозило у здания аэропорта. Левушка занервничал равным образом засуетился. Стали сыскивать нужную стойку. Он помимо конца вынимал вексель да паспорт, проверял застежку у чемодана. Торопился. Аннушка Брониславовна видела, ась? симпатия сделано капли малограмотный здесь. Он чмокнул ее во щеку да стал спешно говорить прости равно благодарить.

– Левушка! – сказала Аннушка Брониславовна.

Он остановился, образец равно посмотрел нате нее.

– Левушка! – повторила она.

Он вскинул брови.

– Оставайся! – непослушными губами прошептала она. – Оставайся! Что тебе там?

Он снял очки, опустошенно протер их салфеткой, покачал головой да втихомолку сказал:

– Что ты, Анюта, почто ты! Там выше- дом. Мои дети. Мои внуки. – И, помолчав, добавил: – Там Ларина могила. Ничего никак не исправишь, Анюта. Да да потом, ваш покорнейший слуга отнюдь не герой, Анечка. Ты безвыездно придумала. Я безвыгодный умею обретать решения. За меня во всякое время сие делала Лара.

Аннушка Брониславовна махнула рукой. Сейчас приходится было говорить одну фразу. Одну-единственную: «Милочка – твоя дочь». И бухнуть единаче порядочно слов. И целое бы встало получай близкие места. Лара бы, наверное, немедленно посмеялась надо ними обоими.

Он прощально махнул рукой да двинулся вперед, ведя следовать из себя безнадежный чемоданчик получи колесах, на котором лежали подарки внукам.

Нюня Брониславовна медленно смотрела Левушке вслед, доколе некто безграмотный исчез с ее полина зрения. Вышла держи улицу. Застегнула пальто, надела косынку и, посмотрев бери небо, раскрыла зонт. Мартовский фирн сыпался мокрой, острой крошкой. Она подняла руку равно остановила машину. В машине возлюбленная закрыла штифты равно почувствовала, что-то беспредельно устала. Отпуск кончился, равно будущее хорошенького понемножку обыдённый работоспособный день. И всё-таки войдет на свою колею – тетради, уроки, родительские собрания, педсоветы. Обычная жизнь. В которой маловероятно ли что-нибудь дозволительно изменить. Да равным образом нужно ли? Жизнь уже, считай, прошла. У каждого своя. Кто какую выбрал. Добровольно, средь прочим. И ко чему сетовать? К чему ворошить? Ничего безграмотный исправишь. «В общем, живем дальше», – вздохнула Аннуся Брониславовна. Посмотрела для клепсидра – девять утра. Значит, магазины уж открылись равно потребно справить ко обеду курицу другими словами рыбу равно до этого времени овощей.

Она остановила машину у магазина, расплатилась от водителем равным образом вышла получи улицу. Небо внезапно просветлело, равным образом выглянуло неяркое прохладное солнце.

«В конце концов, у меня питаться его интертелефон равно адрес, – подумала Аня Брониславовна. – И писем снова шишка на ровном месте никак не отменял. Да да на письме временем попроще произносить то, в чем дело? невмоготу проговорить на глаза».

Она улыбнулась да пошла ко дому. Обед для нынче отменяется. Доедим то, зачем есть. Просто буду болеть получи диване да пробегать книжку. Она поняла, почто вслед сии бытие беда равным образом аспидски устала. Все-таки возраст, шиш отнюдь не попишешь.

Да, то есть так. Валяться равным образом произносить книжку. И ожидать Левушкиного звонка. Он но в обязательном порядке позвонит, ради рассказать, как бы долетел. И возлюбленная хоть умри скажет ему правду. Обязательно. Соберется со быстро равно скажет. Если хватает сил. Пусть он, Левушка, слабый. Но она-то сильная. А неизвестно кто с двоих вынужден составлять во что-нибудь бы в таком случае ни стало сильнее. Тот, кто такой беретка бери себя. Это возлюбленная знала наверняка.

Легкая бытье

Отца родительница прозевала за своего патологического интересах бабье нелюбопытства, ни разу далеко не задержавшись в дальнейшем работы из бабами у подъезда. Бабы после сие считали ее высокомерной равным образом несколько недолюбливали, ежели и равным образом уважали. Мать работала старшей сестрой во районной поликлинике. И, конечно, на доме многие для ней обращались: исключить рецепт, смерить прессинг верно без затей пожаловаться нате какую-то хворь, безусловно, доверительно ожидая совета. Мать была человеком строгим, даже если сухим, же из чувством юмора да сверх занудства. Проходила раз как-то повечеру мимо соседок сверху лавочке, некоторый ее окликнул: Лида, мол, посиди, переведи дух. Мать шла не без; работы да согласно дороге купила мяса да большого, уже живого сома – сума была тяжелой, а сие была постоянно в одинаковой степени удача. Мать но неграмотный притормозила, а бросила:

– Не могу, взяв семь раз полагается ужином кормить.

Ехидная равно зловредная Нинка Уварова прошипела вслед:

– Семью, а идеже она, семья-то?

Мать остановилась, отчетливо развернувшись, да спросила Нинку:

– Ты в рассуждении чем, Нина?

– Иди-иди, Лида, – засуетились бабы. – Кого твоя милость слушаешь?

– Нет, Нина, погоди. Что твоя милость имеешь во виду? – настаивала мать.

– Что имею? А то, что такое? твой сейчас годочек для Ритке-балерине бегает. Вот что-то имею!

Мать побелела, а бабы обескураженно зашушукались да отвели глаза. Никто информацию никак не опроверг. Мать медленно, пешедралом поднялась сообразно лестнице равным образом зашла во квартиру. Отец сейчас был дома.

– Это правда, Гоша? – спросила мать.

– Что правда? – растерялся отец.

– Про тебя равно насчет Ритку?

Отец молчал.

– Собирай вещи, Гоша. Ужин отменяется. Я тебе помогу, – измученно сказала мать.

Он кивнул. Вещи амором собрали равным образом сложили во в шашку матерчатый чемоданчик – ей-ей да какие в дальнейшем вещи, а далее чай личность безвыгодный получай Северный противоположность уезжает, а только только лишь получи и распишись пара этажа выше.

– Иди, Гоша, – кивнула мать. – Разговоров никак не будет, в чем дело? тута обсуждать!

Мать вышла кочегарить для кухню. Когда Ладька вернулся вечере со двора, стрефил по сию пору единаче курила для кухне.

– А зачем поесть, мам?

– Ну да, поесть, – повторила мамка да тряхнула головой. – Открой банку шпрот, тож ветчины, иначе говоря до этих пор зачем дальше есть.

«Чего затем есть» – сие нижняя место на комнате во буфете, слабо складывались «дефициты», наравне говорила мать. Все, который посчастливилось отчикать во очередях тех скудных лет, да сызнова заначки с продуктовых заказов. Все береглось для праздники равным образом даты – век рождения, Новый год, майские да октябрьские.

Ладька неграмотный поверил своему счастью да рванул на комнату, доколь родимая малограмотный передумает да отнюдь не отварит вермишель другими словами разжарит картошку на мундире.

Радость, наверное, какая-то, мелькнуло у Ладьки во голове. Он беспорядочно перебирал отложенные баночки. Либо бате премию дали, либо не вдаваясь в подробности приказ получи отдельную квартиру, ладно бы на Черемушках, несравнимо уж переехал давнишний миленочек Толик Смирнов.

Ладька внахалку выбрал большую банку колбасного фарша равным образом до сей времени венгерское лечо на томате. Мать так же стояла нате кухне на вывеску для окну. Он в пожарном порядке сорвал со банок крышки равным образом ложкой стал выковыривать розовый фарш.

– Хлеб возьми, – далеко не оборачиваясь, бросила мать.

Когда на первом месте впечатление голода прошло, Ладька буркнул матери:

– Сама-то поешь.

Она махнула рукой:

– Иди спать.

Ладька икнул, довольный, равным образом трогай для себя на комнату. Уже получай пороге спирт крикнул:

– А что, праздник, мам, какой?

– Праздник, – кивнула мать. И, помолчав, добавила: – Твой батюшка через нас ушел. К Ритке нате четвертый этаж. Вот равным образом круглый праздник.

– Ну равным образом шутки у вас, боцман! – разозлился Ладька.

Заснул симпатия бойко равно легко, так неизвестно почему в ночное время проснулся, тихонько подошел для смежной родительской комнате, педантично приоткрыл янус да увидел сидевшую бери кровати матушка во белой да длинной ночнушке, от распущенными до плечам волосами. Отца недалеко безграмотный было – равно после этого прежде Ладьки дошло, почто всё-таки сие самая настоящая равно страшная правда. Он по неизвестной причине побоялся остановить мать, тихонько забрался ко себя на мебель да начал что-то припоминать. Как, например, в Восьмое марта отец, думая, что-то Ладька спит, спрятал маленькую бархатную красную коробочку подо диванный астрагал – под покровом ночи Ладька скалка приподнял равно открыл коробочку: дальше лежало тоненькое золотое перстенек со розовым камушком, похожим для леденец. Еще в то время Ладька засомневался, что такое? перстенек влезет получи и распишись крупную материну руку, хотя ради стрефил был рад, истинно да ради отца равным образом – в чем дело? оный сообразил. Но возьми Восьмое марта батя подарил матери выхлоп мимозы равным образом бриз во шоколаде. А гляди подарка на виде бархатной коробочки по неизвестной причине отнюдь не было.

«Наверное, решил, что-нибудь постоянно одинаково матери бедно будет, да отнес противоположно во магазин», – промелькнуло в то время у Ладьки на голове. Промелькнуло – да тута но с этой головы равно выветрилось. Еще вспомнилось, в духе батя мерил новую нейлоновую рубаху равным образом масонская удавка из переливом, а возьми галстуке – задавака какой-то. Мать усмехнулась позднее да покачала головой:

– Пошлость какая, положительно держи старости планирование чокнулся.

– Какая сызнова старость? – обиделся тем временем отец.

А покамест вместе с зарплаты вне материного спроса купил себя новые туфли, «Цебо» называются. Мать сие равно как никак не одобрила равно хоть обиделась:

– Говорили а ради зимние сапоги, а так все же пятый годик на старых хожу.

И пока что батя стал поливаться одеколоном да уравниваться коротко, а чуприна – подлиннее, как бы в фотографии у мужика на окне парикмахерской.

А гляди стрефил – стрефил никак не менялась. Носила приглаженный султан возьми голове, а в затылочек втыкала резную коричневую гребенку. Красила токмо уста – бледной, примерно бесцветной помадой, а иллюминаторы равно ногти – никогда. И одежду носила какую-то серую – серую юбку, серую кофту. А по зиме – не насчет частностей безмозглый большущий длинношерстный беретка получи и распишись голове. Ладька сей беретка ненавидел. И аж стеснялся матери на этом берете. Просто ничуть акушерка какая-то. А опять-таки снова неграмотный старая, а аспидски инда невеста бывает. Особенно при случае шерсть распустит равным образом смеется.

Припомнив сии мелкие подробности, Ладька понял, что такое? однако сие судя по всему получи и распишись самую страшную равным образом противную правду. Тут симпатия подумал, похолодев, почто полноте созидаться умереть и никак не встать дворе ото этой новости, равным образом у него заболел живот. Ладька скривился да застонал. Вот стыдоба-то, всего ничего того, почто бросил их из матерью, согласен до этих пор равным образом во их но подъезде, легко сверху пару этажей раньше поднялся.

Хотя, ежели взяться честным, на душе Ладька отца понимал. По-мужски. Ритка-балерина была тайной мечтой общей сложности двора. Всех мальчишек с десяти по двадцати лет. А насчет других Ладька без труда малограмотный знал. Ритка-балерина гомзиха одна на крохотной семиметровой комнате равно работала во театре Станиславского, равно как говорили соседки, нате задних ролях. Ясно, ась? отнюдь не нате передних, жадюга бы симпатия во этой комнатухе! Не носила бы высокие лаковые вишневые чеботы не без; черными пуговицами из сентября сообразно май. Была возлюбленная тощая, несильно рыжеватая, со конопушками получай маленьком красивом носу. И было как бы неуловимое, притягательное умереть и малограмотный встать по всем статьям ее непонятном равным образом нездешнем облике. Шла возлюбленная в области двору, там перебирая своими «цапельными» ногами, равным образом пушистые волосы, перехваченные яркой шелковой косынкой, развевались получи и распишись ветру. И покамест у Ритки были баксы длинные глаза, которые, далеко не скупясь, возлюбленная подводила черным карандашом стрелками, для вискам.

Она безграмотный зазнавалась – задаром в чем дело? артистка. Всегда вполслуха заседатель равно бабкам у подъезда, равно ребятам закачаешься дворе. Но где бы того, в надежде зло никак не горячо ее вслед за неземную красоту, транс равным образом одиночество, по какой-то причине всё-таки ее инда несколько жалели. Вот равно родимый пожалел, гад, подумал Ладька равным образом заплакал.

Утром пили вместе с матерью чай. Мать была бледная равным образом не без; синевой перед глазами.

– После школы во буфете поешь, сверху тебе рубль, да во кинематограф сходи, кабы хочешь, а когда папа зайдет, со ним ни что касается нежели никак не говори, понял меня? – повысила глас она. Ладька молчал. – Он тебе отец, а остальное – мое из ним дело.

Ладька кивнул – источник постоянно была главным авторитетом на Ладькиной жизни. После уроков где бы обеда Ладька взял во буфете три пальцы равным образом коржик из орехами, а затем сгонял во картина получи и распишись важный картина «Даки», что некто смотрел поуже однажды шесть. Когда спирт пришел домой, на хазе был отец. Не поднимая глаз, симпатия перебирал какие-то книжки, равным образом нате столе стояли его бебехи – подстаканник равно бритвенный прибор.

– Такие чисто дела, сын, – вздохнул отец.

– Знаю, – бросил Ладька. Ему желательно побыстрее выходить в двор.

– Не обижайся, сын, позже поймешь.

– Да ладно, обязанности ваше. – Ладька торопился бери свободу.

– На вишь тебе. – И родимый протянул Ладьке три рубля – невиданное богатство. – Если что, заходи, автор после этого на семьдесят третьей, – несобранно бормотал отец.

Ладька выскочил кайфовый двор. Стыдно было признаться, однако некто некогда безграмотный проиграл через сего дела. Отцу сегодня хорош далеко не перед уроков равно дневников, а матушка не вдаваясь в подробности ради сие забывает, да гроши подкидывают что один – жалеют, наверное, равным образом чувствуют свою вину. И обеды мама перестала отваривать – надоели сии суп равно макароны по смерти. И во кинофильм промежду недели пустили. «Да нет, ни ложки такого во этом нет, – подумал Ладька, гоняя в соответствии с двору мяч. – Все аж абсолютно на ять складывается».

Но суп равно макароны не без; котлетами появились еще после три дня, а мамаша вновь в большинстве случаев посуровела равно взяла нате работе уже полставки. Дома пока что ее почитай никак не было.

Жизнь у Ладьки шла небось бы равно неплохая, полностью хоть отпускная да хорошая, в эту пору как-то малограмотный увидел он, по образу после огулом двор, наперерез, взявшись ради руки, направляется Ритка-балерина, изящно перебирая ногами во вишневых сапогах, со смехом равным образом щурясь с весеннего солнца, а рядом – его батька на новых туфлях «Цебо», на расстегнутом по-молодежному плаще равным образом самолично какой-то незнаемый равным образом молодой, пусть даже нате прежнего отца непохожий. Двор замер, да замерло Ладькино сердце, застучавшее грубо на горле. А они приблизительно да прошлись, смеючись да взявшись ради руки, да во всем таким образом где-то несколько неловко, во вкусе так сказать постоянно они, всё бурлящий двор, подсмотрели что-то, аюшки? им равным образом безвыгодный собирались показывать. Когда те два зашли во подъезд, финансы зашушукались, оборачиваясь для Ладьку, а Ладька едва сдерживал рыдание во своем маленьком детском сердце.

– Айда ко подземка вслед мороженым! – крикнула умная Алька Соткина равным образом дернула Ладьку следовать руку. Она спасла если на то пошло Ладьку ото позора – развести сырость во гик накануне во всем двором.

У подземный дворец купили цитрусовое ради девять копеек равным образом пирожки от повидлом. Алька шепнула ему держи ухо:

– Не обращай ни получи кого внимания, – да мудро, по-женски, вздохнула. – Все пройдет, Ладька, далеко не б…

Отец заходил раз в год по обещанию равно ввек старался, дабы матери неграмотный было дома. А раз позвал Ладьку для себе. Ладьке было, конечно, интересно, в качестве кого у них затем все, и, смущаясь, дьявол поднялся для отцу во его новое жилище. Комната у Ритки была крохотная, а какая уютная!

Занавески деньги от ромашками равным образом экий а светильник – низкий, по-над маленьким круглым столиком. В углу комнаты стояла тахта, Ладька по неизвестной причине отвел через нее взгляд. Ритка-балерина приветливо кивнула равным образом вышла во коридор. А попозже зашла из подносом. На подносе стояли коричневые керамические чашки, желтые внутри. На впадина лежали сыр вместе с большими дырками равно маленькие печенья, пахнувшие корицей.

– Давай, Владислав, беспробудно кофе! Любишь кофе?

Голос у Ритки был низкий, хрипловатый. И называла возлюбленная его невыгодный домашним именем – Ладька, а по-взрослому – Владислав. И кофеек предлагала в свой черед по-взрослому.

– Георгий сказал, что-нибудь твоя милость кофий безграмотный пьешь, а малограмотный лимонад но шагать тебе покупать, – неслышно рассмеялась она.

Ладька невыгодный моментально понял, кто именно экий Георгий, впоследствии дошло – отец. Отец был какой-то чудной, молодой, пасть впредь до ушей – чудик, ей-богу. Ладька аж хмыкнул ото пренебрежения. Кофе Ладьке малограмотный понравился, горький. Вот стрефил на хазе ножовка смачный равно сладкий до неприятного капуцин с высокой жестяной баночки от надписью «Напиток «Летний»». А чисто печенья от корицей были хрустящие равным образом нежные, неуклонно распадались получай языке. Выпив безвкусный капуцин (слава богу, примерно чашка маленькая), Ладька встал, сказал «спасибо» равным образом «мне пора».

– Дела ждут? – саркастически осведомилась Ритка-балерина.

Ладька, смущаясь, кивнул.

– Заходи, сын, – в одно идеал время просительно сказал отец.

Ладька выскочил с квартиры из облегчением да непоколебимо решил: ему тама чище творить нечего. Во-первых, все, что-нибудь надо, возлюбленный увидел, синь порох интересного, а во-вторых, да родительница может возьми такие видишь заходы обидеться. У них своя жизнь, у нас – своя. Вечером матушка спросила:

– У отца был?

Откуда узнала? Ладька кивнул. Других вопросов матерь неграмотный задала.

– Больше малограмотный пойду, – в двух словах бросил Ладька.

– Что, таково далеко не понравилось? – усмехнулась мать.

Ритку-балерину да отца неразлучно Ладька видел до этих пор лишь одиночный раз. Шли они, уж невыгодный держась после руки, равно по неизвестной причине еще невыгодный смеялись. Бабы для лавочке несильно поговорили, опять, мол, глазищи мозолят, же сделано раз как-то вяловато. Эта рассказ исподволь потеряла свою актуальность. А мамаша – родительница ничуть замкнулась, страх до чего похудела, в настоящий момент юбки да пиджаки в ней болтались, Но отчего-то возлюбленная этому нимало далеко не радовалась, а фактически вперед во вкусе мечтала похудеть! Зато курила до сей времени сильнее равным образом ранее отнюдь безвыгодный красила губы. Ладька смотрел держи нее равным образом трудно вздыхал, думая что касается том, который вообще-то понимает отца, так точно равным образом Ритка-балерина… Да ась? после говорить. Однажды у подъезда Ритка окликнула Ладьку не без; укором:

– Совсем для нам невыгодный заходишь.

Ладька пожал плечами.

– Пойдем, отца нет, дьявол на командировке во Омске, мы одна. Вот бублики купила да колбасы «Любительской», почесали вероятно пить!

Ладька сглотнул слюну! Бублики от колбасой! Да до сей времени не без; «Любительской»! Эх!

В маленькой комнате было по сию пору по-прежнему, токмо прибавился шарманка «Комета» – несбыточная Ладькина мечта. Колбасу Ритка нарезала толстыми кусками, а бублики просто-напросто разломила пополам. Кивнула – лопай, безграмотный стесняйся. Была возлюбленная какая-то грустная да поникшая. «По бате, видать, скучает», – решил Ладька, наворачивая колбасу.

Ритка пожевала чуток равным образом откинулась получи диванную подушку. Потом сказала:

– Вот так-то, Владик, такие дела.

Что сие значит, Ладька малограмотный понял, хотя в какой только лишь есть встреча трескать перестал. Ритка помолчала, затянувшись тонкой сигаретой не без; золотым ободком, а следом произнесла:

– Не понимает меня твой отец, Владик. – А дальше покамест однажды согласно слогам: – Не по-ни-ма-ет.

Ладька замер, бери откровения спирт однова безграмотный рассчитывал.

– Ну безвыгодный могу автор этих строк немедленно рожать, понимаешь?

Ладька кивнул.

– Не могу, да, планирование ми немало, невыгодный девочка, же впервинку появился какой-то шанс, черт со ним крошечный, хотя шанс, понимаешь?

Ладька во волнении сглотнул слюну равно сызнова смиренно кивнул. Первый крат выданье лицо доверял ему свою, правда сызнова какую важную, тайну!

– Вот такие дела, Владик. А некто ни аза заслушаться отнюдь не хочет. Он никак не понимает, в чем дело? моя персона заранее лишь артистка, а уже после весь остальное. А дьявол далеко не понимает, говорит, почто ему без удержу совершенно сие слышать. – Ритка неутешительно усмехнулась да помолчала. – Не понимаю, ась? ему пока что надо? Есть а у него единодержавно вар – ты, правда?

С сим невозможно было никак не согласиться. И Ладька опять, что болванчик, кивнул.

– Ладно, иди, – негостеприимно закончила Ритка. Она встала, всхлипнула да ладонью стерла потекшую тушь.

Через неделю батя зашел для ним из матерью. Принес вафельный торт да деньжонки на конверте, сел да замолчал.

– Чаю хочешь? – спросила мать. Он кивнул. Ладька в свою очередь пристроился, выпил двум чашки чаю из вафельным тортом, а впоследствии ушел ко себя – действовать уроки.

Сначала родаки молчали, а позднее начали под нос болтать – на первых порах батюшка долго, сбивчиво. Мать молчала. Потом заговорила мать. Ладька слышал обрывки ее фраз:

– А твоя милость аюшки? хотел? Так отнюдь не бывает, любишь – терпи. – И до этих пор самую малость во этом роде.

Потом зачинатель спросил:

– Ну скажи мне, что-то сие следовать женщина, которая далеко не хочет вмещать детей?

– Женщины небо и земля бывают, – дипломатично ответила мать.

А позже Ладька уснул.

Беда вместе с отцом стряслась после один от половиной года, во Рязани, слабо дьявол поехал во командировку для изощрившийся завод. «Уазик» врезался на надолба – водителя занесло нате скользкой потом дождя дороге. Водитель да седок для переднем сиденье, важнейший конструктор завода, погибли сразу. Отец выжил, хотя повредил спинальный столб. Было до сейте поры бессчетно токмо – безусловно в чем дело? говорить.

Привезли его во Рязанский сын марса госпиталь, затем были цвет специалисты – помог завод. Мать от Ладькой выехали на оный а день, во вкусе узнали касательно случившемся. Мать говорила от врачами, спорила, ругалась, а через нее отнюдь не отмахивались. Ритка-балерина приехала путем неделю – у нее были спектакли. Она громко, навзрыд, рыдала во коридоре больницы, причитала, подвывала – на общем, раздражала всех, а толку никакого. В палату ко отцу залетать боялась, схватившись побелевшими пальцами во халатик врача. Мать ей сказала, поморщившись, жестко: «Лучше уезжай побыстрей». Ритка оказалась сговорчивой равным образом уехала тем а днем.

Через месяцок отца перевезли на Москву, во Бурденко, матерь взяла продажа равно выжига фактически во больнице. Ладьке по вечерам насухо докладывала: динамики как можно! Ладька далеко не понимал, что такое? это, однако в точности чувствовал, зачем плохо.

Потом матерь повеселела равным образом сказала, что-то папаша заговорил равно заработала изнаночная рука, равно до нынешний поры – почто сие жуть да куда старшие сдвиги. И хвала богу, кинетика сделано положительная. От этой вишь динамики, во вкусе понял Ладька, сегодня да зависела дальнейшая отцова жизнь. Когда возлюбленный пришел ко отцу, так невыгодный зараз его узнал – благодетель был похож сверху сморщенного старичка. Но Ладьке обрадовался да растянуто его гладил сообразно руке. Мать кормила его вместе с ложки киселем.

Вечером, нет-нет да и Ладька сейчас примерно засыпал, клюя носом по-над «Графиней мол Монсоро», некто услышал во комнате матери глухой разговор. Вылезать из-под одеяла крайне безвыгодный хотелось, да любопытство взяло верх, равным образом Ладька тихонько подкрался равно расчетливо приоткрыл скрипучую дверь. В комнате из-за столом сидели матерь на старом байковом халате равно Ритка, в свою очередь на халате, похожем получай стеганое одеяло.

Ритка плакала, нечто доказывая, стучала длинным ногтем в области столу. Мать отвечала ей энергично да сурово, же весь сие примерно шепотом. Разговор их был разгневанный равным образом горячий, да обрывки фраз, в чем дело? услышал клонит в сон Ладька, неграмотный объяснили ему ничего. Правда, ему показалось, что такое? Ритка просит у матери прощения равно повторяет без участия конца одну равно ту но фразу, зачем почему-то возлюбленная безвыгодный может сделать, да сызнова просит мамка невыгодный уничтожать ее молодую равно несчастную жизнь.

Наконец их препирательство утих, равно матерь сказала, что-нибудь возлюбленная ставит одно условие: ради ее, Ритки, во их доме значительнее безграмотный было.

– Меняйся, съезжай, – говорила не зная страха она.

Из больницы отца перевезли ко ним.

– Теперь пишущий сии строки будем со тобой во одной комнате, сын.

Бывшую Ладькину комнату оборудовали подина отца – испражнения вместе с дыркой посередине, койка со съемной доской, дай тебе заполночь отнюдь не упал, резиновые ремни, дабы папа был в силах автономно нате этой кровати садиться, да до данный поры четвертинка шведская барбет – интересах лечебной физкультуры. Теперь матушка приходила из работы и, выпив чаю, занималась не без; отцом: заставляла давить да разжимать резиновые мячики, делала отцу массаж, разводила черное вонючее мумие, настаивала травы на банках. Брила отца, мыла на старой желтой коммунальной ванне. Через година папаша ранее ходил потихонечку из палочкой соответственно длинному коридору. Настроение у него улучшилось, днесь спирт долго курил из соседом Петровичем сверху кухне равным образом с нетерпением ждал со работы мать. Во промежуток времени ужина папаша старался выговорить черт знает что остроумное, торопился совестно споспешествовать матери припрятать со стола да чего-то почасту повторял ее фамилия – «Лида, Лида». И сызнова приезжали ко отцу коллеги со завода, до второго пришествия со ним в отношении чем-то говорили. После их ухода батька был жуть возбужден да инда плакал, приговаривая:

– Все-таки ваш покорный слуга затем нужен, Лида, всё-таки единаче нужен!

И сейчас абсолютно папа езжай сверху поправку, рано или поздно из завода к себе ему стали отвозить чертежи равно симпатия аэрозоль работать.

А во августе источник пришла из работы веселая, не без; цветами равно сказала, сколько из понедельника у нее отгулы равно они вместе с Ладькой поедут вскидывать глаза на кого новую квартиру, которую ей выделил райздрав. Квартира была равным образом то правда чудесная – двум комнаты, поварня равно свой, отдельный, туалет. На улице Ладька быстро тараторил равно спросил у матери, знает ли об этом отец. Вот, наверное, полоз он-то обрадуется?

– Отец? – резко усмехнулась мать. – А рядом нежели тута твой отец? Здесь будем жительствовать я от тобой вдвоем.

– А отец? – снова крата остолбенело равно дубово повторил Ладька.

– Отец твой ранее под здоров, автор со тобой свое ремесло сделали, равно нынче пес от ним контия некто а именно сам. Теперь да мы вместе с тобой заживем отдельный своей жизнью. Мы – своей, а дьявол – своей.

– Мы его от собою безграмотный возьмем? – почему-то все же отнюдь не понимал Ладька.

– А предателей вместе с внешне невыгодный берут, – как ни в чем не бывало равно непоколебимо сказала мать, да они от Ладькой спустились на метро.

Всю неделю, сей поры стрефил собирала их вещи, Ладька чрез отключка слышал сплетки родителей, вернее, бесконечные монологи отца.

Но ничто отнюдь не изменилось, равным образом Ладька из матерью уехали получи и распишись Академическую. Кстати, Новые Черемушки да давнишний любимый Толик Смирнов были нисколько рядом, минут пятнадцать пешком.

Мать замуж сильнее неграмотный вышла, Ладька ездил для отцу к примеру однажды на месячишко – во всяком случае у него, у Ладьки, была в эту пору своя, полная впечатлений, новая жизнь. Отец где-то равным образом жил бобылем, целый ряд работал, ходил сверху улицу со палочкой равным образом самовластно научился себя сваривать бульон равно приглаживать рубашки.

Ладька женился рано, в первом курсе своего автодорожного. И свою юную, белокурую, сейчас беременную жену Зою привел ко матери получай Академическую. Там матушка поднимала их не без; Зоей двойняшек – Мишку равно Валюшку.

В середине девяностых ранее безграмотный Ладька, а Вадя Георгиевич, лицо капитальный объединение возрасту да положению, власти отдела логистики великоватый торговой компании, да его белокурая равным образом верная одалиска Зоюня отдыхали во Египте. Мать осталась у себя не без; мальчишками. Ладя Георгиевич не без; удовольствием круглым счетом бы да валялся получи и распишись пляже равно пил бы свое пиво, а следом уходил бы вздремнуть во охлаждающий часть по самого ужина, неравно бы никак не любознательная Зоя. Она обожала всяческие экскурсии равно путешествия, да Владя Георгиевич, конечно, по нечаянности ей поддавался. Выезжали с отеля рано, на семь утра, соответственно дороге забирая туристов с других отелей. Ехали для известным пирамидам.

– Быть на Египте равно никак не испытывать сие чудо! – экзальтированно восклицала Зоя.

Наверное, симпатия была права. Владя Георгиевич на автобусе задремал, а скоро проснулся, равно ему показалось, в чем дело? слышит симпатия чей-то отчужденно обычный хрипловатый голос. Он обернулся равным образом увидел страшно пожилую да бог худую, сильно накрашенную даму во белых брюках равным образом открытой белой рубашке. Дама сидела во компании молодых людей и, видимо, рассказывала кое-что остроумное да увлекательное, беспричинно во вкусе подчас раздавались взрывы хохота. Потом симпатия услышал, в духе молодка душа обращается ко даме Марго. И тута насквозь узнал ее. Ладя Георгиевич напрягся да услышал квинтэссенцию ее повествования равно то, зачем равно определяло ее саму, и, видимо, всю ее жизнь, да по сию пору его реминисценция равно впечатления с встреч из этой женщиной во его далеком детстве. Марго игриво наставляла молодежь, почто ноль без палочки никому ни плошки во этой жизни малограмотный должен, равным образом пока что черт знает что касательно своем благодатном одиночестве равно отсутствии долгов – человеческих, разумеется. И хоть сколько-нибудь что касается том, зачем главное, дух – сие уяснить да далеко не переусердствовать, круглым счетом вроде жизнь, на общем-то, легкая да приятная штука, даже если ухитряться для ней как следует относиться. Потом спирт вспомнил, по образу каста девушка прошла раз как-то по части жизни их семьи, мимоходом равным образом невзначай, оставив ради собой, собственно, руины, равным образом снова подумал, в чем дело? своим установкам она, видимо, в самом деле невыгодный изменяла всю жизнь. А далее ему безвыездно сие получается неинтересно, равно возлюбленный сызнова заснул, мечтая в рассуждении том, с целью дорога для пирамидам был неблизкий.

живая Непотопляемая

В семье говорили ради Еву многое. И целое – разное. Чтобы столько говорили об одном человеке! Столько суждений равно мнений! Хотя понятно, пчелосемья из годами разбухла, разрослась. Все женились, разводились – образовывались новые ветви, а со временем также дети, внуки, сводные братья да сестры, бывшие жены равно мужья.

Конечно, постоянно народище разные, равно мнения в свою очередь у всех свои. Итак, говорили всякое. Например, что-нибудь живая – блестящая женщина, несгибаемая, по образу стоический прут. Сумела испытать на себе страшенный заушение судьбы: двадцать лет, самый вершина карьеры блестящей спортсменки-фехтовальщицы, – да травма. Что-то вместе с голеностопом. Да такая травма, почто невыгодный ведь что-то что до спорте отнюдь не могло взяться равно речи, молили бога, так чтобы не мудрствуя лукаво ходила безвыгодный хромая. живая научилась равно ходить, да далеко не хромать. Год в соответствии с больницам, три операции. Два лета в дальнейшем костыля репетировала походку легкую, летящую – вместе с носка. Карьера невыгодный задалась, а оставаться в живых полагается было. Стала выучивать ювелирному делу. Купила во должок инструменты – штихель, пуансоны, ригель, фальцы, фильеры. Работала со поделочными камнями – яшмой, малахитом, бирюзой. Любила серебро, фабрикаты ее были крупными, массивными, чуть-чуть грубоватыми, же имели свою прелесть, специфика равным образом шарм. Раскупали весь не без; удовольствием. Да да хозяйка живая была наглядным примером, в качестве кого их нужно носить. И ей всерьёз однако сие куда шло – подвижная, суховатая, гибкая, длинное, узкое лицо, большой чистопсовый нос, темные, хоть сколько-нибудь навыкате, тараньки со широким равно красивым верхним веком. Крупные, ровные зубы. Гладко затянутые во набитый отделение волосы. Шелковый шарфик возьми длинной жилистой шее. В ушах – малахит во черненом серебре, крупный, неровный; к нему бусы, браслет, кольцо. Узкие брюки, свитерок во облипку, Грация – объект всеобщей зависти. Садилась на качалка равно закручивала во связка длинные ноги. В длинных сильных пальцах – тонкая сигаретка. Безукоризненный красочный маникюр.

Кто-то говорил, зачем живая – большая эгоистка. В тридцатник планирование сделала аборт, с мужа, среди прочим. Громко заявила:

– На качество ми дети? Посмотришь получи и распишись всех получи и распишись вам – равно расхочешь окончательно. Бьешься, рвешься для куски – сопли, пеленки, – а на шестнадцать планирование плюнут на морду равным образом хлопнут дверью. Нет уж, увольте.

С сим дозволяется согласиться, а позволено да поспорить. Но грызться вместе с Евой что-то невыгодный хотелось. Суждения ее век были довольно резки равно бескомпромиссны.

– А вроде а вековуха старость? – вопрошал неизвестный ехидно.

– Разберусь, – бросала Ева. – Были бы средства, а стакаш воды да вслед монета подадут. Зато проживу бытие в качестве кого человек. Без хамства, унижений, страха да обид.

Еву, конечно, целое кумушки туточки а осудили: почто сие вслед женщина, которая безвыгодный хочет детей? Холодная да расчетливая эгоистка. И по сию пору ей аукнется, шишка на ровном месте невыгодный сомневался. Муж ее, кстати, куверта незначительный, пустой нет слов всех смыслах, какой-то фискал средней руки, ничто примечательного, согласно правилам малограмотный Евин калибр, в эту историю обиделся, собрал бебехи да ушел для своей секретарше. Дальше относительно него неинтересно.

А замуж живая эдак в большинстве случаев да невыгодный вышла. Говорила, зачем по сию пору поняла равно синь порох привлекательного во этом нет. Что ж, во сие основательно верилось. Хотя мужиков окрест нее всякий раз крутилось достаточно. Спустя небольшую толику полет ювелирное деятельность свое возлюбленная забросила. Говорила, который крепко упало зрение. Да да осуществлять сие вместе с годами итак безвыездно тяжелее равно труднее.

К середине жизни симпатия оказалась на школе. Правда, малограмотный отнюдь обычной, а английской, элитной, лучшей на районе. И ахти престижной. Считалось немаленький удачей учинить тама свое дитятко. Работали либо регалии, либо достопримечательный звонок сверху, либо весомое подношение. Должность ее называлась начальник директора. Вроде равным образом место – ерунда, никакая, сколько из секретарши возьмешь? Но после этого должно исследовать кой-какие обстоятельства.

Во-первых, прямая была изо старой гвардии, тетка почтенного возраста, ярая коммунистка равным образом сталинистка, интригами равным образом прочими вопросами далеко не интересовавшаяся вовсе. И здесь живая очень развернулась. Ее шакти била ключом – симпатия согласно правилам оказалась бери своем месте: сводила нужных людей, выстраивала сложные цепочки отношений, не принимая во внимание стеснения выделяла сугубо выгодных родителей, помимо смущения пользовалась их услугами равным образом связями. Доставала элита билеты сверху элита премьеры, ей были открыты двери на закрытые студия Литфонда равным образом ВТО, известная разряд во ГУМе была для ее услугам постоянно, продуктовые заказы со финской колбасой, икрой да крабами, французская косметика, югославские плитка да обои, японские телевизоры, индийское постельное белье, Булгаков равным образом Цветаева, изданные крохотными тиражами да продающиеся чудесно вслед за валюту, лучшая медицина Москвы, путевки во самые недоступные санатории… Словом, балом во школе идеология чудесно Ева, умевшая интриговать, связываться да «подруживать». Часами висела получи и распишись телефоне да устраивала чьи-то судьбы. Иногда в корне из чести – ей нравился сам по себе процесс.

Короче говоря, царствовала равным образом миропонимание убежденно равно от удовольствием. Когда симпатия шла объединение школе, расступались притихшие цветы жизни да склоняли голову на почтении учителя. Решала живая вопросы первый встречный сложности. Так ко ней приклеилось вновь одно подсчёт – «Ева Ловкая равно Всемогущая». Кто осуждал (а таких было множество, впрочем, никак не брезгавших ее помощью), называли ее положительно лаконически – Деляга… Было бессчетно завистников. А чему завидовать? Это в свою очередь судьба – изловчиться таково выделывать равным образом пустить в ход людей. Наверняка денежки живая также брала. По крайней мере, хватить лишку у нее дозволяется было спокон века – равно порядком крупную сумму. В призвание возлюбленная давала усилий равно ни в жизнь неграмотный напоминала что касается нем забывчивым должникам. В общем, симпатия была покамест да Евой Благородной. Сидела симпатия во своем предбаннике, именующемся канцелярией, покачивая крупными серьгами равным образом дымя сигареткой (это ей в свой черед разрешалось из первых рук в рабочем месте), равно разруливала вопросы почти не мирового масштаба.

Была симпатия как и прежде казенно одинока, так питаться безвыгодный замужем, хоть любовники были у нее всегда. Но в семейные сборища живая постоянно приходила одна. К себя звала единовластно однажды во бадняк – нате родной сутки рождения на середине февраля. В маленькой однокомнатной квартирке малограмотный было обеденного стола – всего только журнальный. И Евка накрывала прием – многослойные канапе, немилосердно проткнутые весь яркими пластмассовыми шпажками, крохотные маринованные корнишоны, паштет равно оливье на тарталетках, малюсенькие, в единовластно укус, пирожные, сделанные нате заказ.

– Ко ми приходят далеко не жрать, а общаться, – объясняла она.

И сие была правда. Конечно, отдельный активистки остервенело обсуждали после, какая Евка нерадивая хозяйка. Но совершенно быстро ей сие прощали. Слишком многие попадали во подневольность ото ее возможностей. С ней было на руку дружить.

Времена изменились, сталинистку-директрису ушли получай пенсию. На смену пришло новое молодое начальство, которое попыталось осведомиться не без; Евой. Но малограмотный тут-то было. Сдавать домашние позиции возлюбленная в открытую никак не собиралась, правдами да неправдами оставалась сверху своем месте равным образом во книга но статусе – хозяйки школы. Она стала сызнова побольше популярной и, равно как говорили теперь, раскрученной. Правда, теперь, в силу отсутствия дефицита в качестве кого такового, интерес на блате утилитарно отпала. Но во связях – отнюдь. Знакомства, хорошее прозвание равно о ком отзываются как как и прежде имели пригожий вес. Благодарность теперь выражали до невероятности во денежном эквиваленте – собственно, лишь только сие равно изменилось. Новая направляющая линия малограмотный была бессребреницей, во вкусе ее предшественница, хотя всегда но вела себя осторожно, благодаря чего поручила разгадывать сии тонкие равно вязкие вопросы опытной Еве. И та вдругорядь стояла у руля, уж в сущности легально. С новой директрисой у нее установились крепкие деловые равным образом ажно приятельские отношения. Обе зависели корешок ото друга, да обе ценили союзник друга. В общем, сей дуэт состоялся равным образом был совсем успешен.

Еве было уж крохотку следовать пятьдесят. Годы, конечно, неграмотный обошли косвенно равно ее, а симпатия все еще выглядела равно как сухая, поджарая, энергичная равно снова адски равно ахти интересная дама. Теперь симпатия появлялась для семейных торжествах во роскошных, прежде пят, шубах, эпизодично меняя их равным образом снова раздражая окружающих. Ей паки мыли кости, обсуждая да ее наряды, равным образом сумочки объединение триста долларов, равным образом дорогие косметички, да круизы в области морям равным образом океанам.

Теперь ее называли Евка Непотопляемая. Все беспричинно а симпатия была на курсе последних книжных новинок равно театральных премьер, знала избранные рестораны Москвы, делилась впечатлениями насчёт поездке в соответствии с скандинавским фьордам равным образом святыням Земли обетованной. Любила путаться не без; молодежью – охота жизни равно развитие их совсем совпадали. Кастрюли, дачные участки равно грядущие поколения безвыгодный были Евиной темой. И для тому а у молодежи ко ней неграмотный было зависти, а были только лишь удовлетворение равно восторг. Да равным образом чему завидовать? Стройной фигуре? Мы равным образом самочки снова радикально стройны. Деньгам? Да равно автор зарабатываем вовсе неплохо. Путешествиям? Так у нас весь проживание впереди. Это вас отнюдь не кумушки-ровесницы, замученные болезнями, мужьями, нехваткой денег, вредными невестками равным образом непослушными внуками. Они – постоянно вместе, а она, Ева, – отдельно, особняком. Но или симпатия отпустило нас? А смотри во всяком случае сумела. Выходит, карт-бланш согласно во всех отношениях пунктам. Признать сие было нелегко. Признать – сие знать вычеркнуть свою жизнь. Бились-колотились – а ни сил, ни здоровья, ни благодарности. И Еве снова завидовали.

Но тогда сотворилось непредвиденное. живая против всякого чаяния а именно выпала изо плотного круга частых семейных торжеств, стала плюнуть юбилеи равным образом даты. Перестала без конца болтаться нате телефоне – говорила немногословно да отрывисто, прямо нервничая. Все поняли – как бы случилось. И по малом времени опасения подтвердились. Наша железобетонная госпожа кошмарно равно всецело влюбилась. Лебединая песня. Понять можно, а вишь получить сие было сложновато. Все работа было на объекте.

Объект был безоговорочно недостойный. Звали его Анатолий, а его туточки но окрестили Толяном, да сие звучало на правах кличка. Был возлюбленный учителем физкультуры во Евиной школе. Лет ему было крошечку из-за тридцать. Внешне нет слов физрук – высок, широкоплеч равно хватит красив простой, примитивной равным образом лакейской красотой. Туп Толян был непроходимо. Дурацкие прибаутки, идиотские, пошлые анекдоты, гордая усмешка безо видимых причин, разборчивый только лишь ему. Ева, вестимо же, безвыездно понимала, так спросить от собой, видимо, малограмотный могла. Толян был легализован равным образом по малом времени введен во безграничный фамильный круг.

В общем, содеялось то, в чем дело? живая отнюдь не делала никогда. И общественные организации заново оживилась. И забурлил округ Евиного имени океан слухов, осуждения равным образом порицания. А ей было получай по сию пору наплевать. Отлично понимая, сколько совершенно вовсе невыгодный комильфо, возлюбленная постаралась и, почто смогла, поправила. Толяна пообтесала, приодела, сняла толстую золотую гора из могучей шеи, отвела ко хорошему парикмахеру, научила кушать не без; ножом равно вилкой. Вся каста нелепая строй старым порядком выглядела по образу мамаша равно сын, же пока что смотрелась побольше благопристойно.

Была ли Евка влюблена равно как кошка на него? Или сие была несложно последняя женская блажь, пустой да неловкий окончательный вспышка гормонов, нереализованные, дремавшие пока что материнские чувства, опасение неумолимо приближающейся старости равным образом одиночества? Кто знает, однако видимое дело оставался фактом – Толян был приведен на соразмерный расписание равным образом признан официально.

На особый пятидесятипятилетний годовщина живая собрала гостей. Подтянулись, очевидно же, целое – поэтому бросьте развлечение. Вот повеселимся! Евка выглядела помолодевшей да смущенной. Гладкая голова, тщательно подведенные глаза, двусмысленный политура получи и распишись ухоженных руках, крупные серебряные кольца на ушах, черная шифоновая латиклава сверх узких атласных брюк, сигаретка во углу рта. Толян услужливо раздевал гостей на маленькой прихожей, видимо, был ладно проинструктирован. С праздничным столом Ева, на правах обычно, малограмотный заморачивалась – жареные куры, красная да белая головка рыба, икорка на хрустальной розетке, овощи, фрукты. К чему возиться, употреблять время, обесценивать маникюр? На третье Евка подала апельсины, нарезанные колесиками да присыпанные сахарной пудрой да корицей. Кофе равным образом конфеты. Физические расходы минимальные, а бес возьми, весь изысканно.

Иногда, отвлекшись через беседы со кем-то изо гостей, Евка бросала тревожные философия держи Толяна. Ее встревоженность было понятно. Толян, ранее что есть мочи набравшись, развлекал по части праву хозяина молодежь. Рассказывал пошлые анекдоты, через которых самостоятельно ржал погромче всех, травил утомительные байки об армейской жизни, прихватывал следовать талии гостей женского пола, задушевно обращаясь ко ним «лапуль». Это был своего рода аттракцион. Все веселились, а живая безоговорочно страдала.

Постепенно схлынул жители постарше – несладко вздыхая. А вишь юность продолжала веселиться. В центре веселья был деятельный Толян. живая сидела на кресле, изнеможденно прикрыв глаза. А после пару часов возлюбленная обнаружила на темной ванной комнате – прямо-таки зажгла сверкание да дернула дверца – свою двадцатилетнюю племянницу Лариску от Толяном во чрезвычайно однозначной равно недвусмысленной позиции.

Евка била Толяна в области морде узкой равным образом сильной рукой – наотмашь. Пьяная Лариска сидела получай краю ванной, икая равно рыдая. Скандал, конфуз, а ваша сестра что такое? хотели? У Евы начались припадок равным образом натуральный приступ, неизвестно кто изо родни ажно вызвал «Скорую». Поднялась суета. Чудес возьми свете отнюдь не бывает, с хама невыгодный сделаешь пана, хрюшка слякоть найдет да приближенно после того равно тому подобное. Конечно, умом понимала, что-то наказание неизбежна равно отчаянием, равно стыдом, но…

Все непристойно прахом – репутация, имидж, ее солидное положение. Сначала Еву жалели, а минуя промежуток времени начали злорадствовать. Но симпатия взяла себя на грабки да попыталась «держать лицо» – напился новобрачный простолюдин ото волнения, вместе с кем отнюдь не бывает. Виновата, конечно, Лариска. С этой б…ю издревле по всем статьям весь ясно. Все ждали финала. А финала безвыгодный было. Толян старым порядком жил у Евы равно был тих, по образу украинская ночь. Мыл посуду, пылесосил да подавал кофей Еве во постель. Она была со ним строга, да после какое-то срок простила – видимо, сносно от на лицо поделать безграмотный могла.

В общем, наступило затишье. Перед бурей. Буря явилась на образе бестолковой шалавы Лариски. Спустя три месяца. Поддатая Лариска колотила ногой во обитую дорогим дерматином Евину дверь. Соседи грозили милицией. Но пирушка по сию пору было нипочем. живая открыла ей дверь. Лариска села возьми кухне на грязных кроссовках да куртке – разнуздаться ей неграмотный предложили. Рыдая, рассказала Еве ради свою неприятность: возлюбленная была беременна. Толян пугливо прятался на комнате. Евка безгласно курила.

– Чего твоя милость хочешь? – в конечном счете спросила она.

Лариска зарыдала единаче громче. живая вышла во комнату, открыла мебель да достала деньги. Потом симпатия зашла получи и распишись кухню равно протянула Лариске пятьсот долларов.

– Уйди вместе с зеницы к чертовой бабушке равно сделай абортирование на хорошей клинике, – гадливо сказала Ева.

Лариска отупело смотрела нате деньги, а затем заверещала во голос:

– Откупиться ото меня хотите? Как бобику дворовому, пигостиль кинуть? Не выйдет у вы ни черта. Рожу вы назло. Сама бездетная да хочешь, чтоб равным образом моя персона такого склада осталась? Хрена вам, а никак не аборт! Буду рожать, дай тебе ваша сестра по сию пору усрались!

Лариска чванно развернулась равным образом хлопнула дверью. Посыпалась штукатурка.

Евка изнеможденно опустилась получи стул. Потом симпатия зашла во комнату равным образом кивнула Толяну:

– Ну что, папаша недоделанный? Поспешай жениться. Семью создавать.

Толян малодушно молчал.

– Собирай вещи! – крикнула Ева. – И пропыли для невесте. Достал, придурок!

Деваться ему было некуда – у Лариски была своя клеть бери Соколе. Все лучше, нежели общежитие во Одинцове, отлично коек во комнате. Хотя у Евы, конечно, было сытнее.

Как у них со временем не без; Лариской сладилось, Евка видеть малограмотный хотела. Ей потребно было багрить себя. Она взяла отвяз равно укатила на странствие согласно Европе. Теперь ее ещё зауважали. И паки называли Евой Непотопляемой.

Вернулась возлюбленная именно ко Ларискиным родам – беспричинно получилось. Лариска родила девочку – недоношенную, слабенькую. Прогнозы врачей были вдали безграмотный оптимистичны. Толян появился на роддоме как-то раз – и, услышав ради проблемного ребенка, свалил тута же, одним днем, прихватив из лицом во Ларискином чемодане круглый родной гардероб, из любовью сорганизованный Евой.

Забирать Лариску с роддома было некому. Отец ее, двоюродный Евин брат, искони умер, а стрефил нить на Минске не без; новой семьей. Желающих разделять что-либо на этой истории безграмотный нашлось, правда равно сочувствующих Лариске – тоже. Кроме Евы. Она да купила имущество ребенку, да забрала Лариску с роддома. живая прикипела враз да во всем сердцем ко Ларискиной дочке. Что тута было – смак вины, пристрастие для отцу ребенка, сострадательность для ней равным образом для ее непутевой матери, женская тоска? Видимо, просто-напросто по капле – а на результате живая наезжала ко Лариске чрез день, век торчала во детских магазинах, скупая мешками ползунки, шапочки, пинетки, бутылочки равно игрушки.

Лариска принимала безвыездно как бы должное. Да да сам по себе голышка интересовал ее слабо.

– Ты, всё-таки ты! – кричала возлюбленная Еве. – Ты должна была забаррикадировать меня свершить выкидыш через своего ублюдка. Вы сломали ми жизнь, сгубили молодость, лишили свободы. А безотлагательно замаливаешь грехи, добренькая какая! На строка ми сие говно! – пинала Лариска ногами тяжелые пакеты вместе с продуктами, стоявшие на прихожей.

Евка безграмотный отвечала. Она в полном молчании разворачивала мокрую девочку, гладила худые бледные ножки, протирала маслом складочки, стригла крохотные ноготочки равно мягкой гребенкой соскребала корочку вместе с головы. Делала возлюбленная совершенно сие не без; тайным восторгом да упоением – боялась раскрыть свою любовь для младенцу. А Лариске было всегда равно. Пару крат симпатия малограмотный явилась ночевать, да Ева, пристроившись в узком диване, клала около себя спящую девочку равно смотрела сверху нее из умилением равным образом нежностью, боясь шевельнуться, втихомолку дотрагиваясь давно нежной кожи ребенка равно вдыхая снежно-белый благовоние новорожденной.

Развивалась девчурка плохо, какое стрела-змея после этого объединение возрасту! Головку почти что никак не держала, погремушку малограмотный хватала, сосала изо бутылочки едва – ахнуть невыгодный успеешь уставала. Евка вызывала профессоров с Семашко, оплачивала лучших массажисток. Толку чуть, слезы. А ко году был поставлен грозный диагноз – ДЦП. Ходить хорэ едва ли ли, дай бог, дай тебе сидела равно держала ложку.

Отчаяние да злополучье Евы были беспредельны. А беспутная матерь равным образом далеко не задолго сбежала, написав прощальную записку – с ребенка возлюбленная отказывается, да живая может править им сообразно своему усмотрению. Хочешь – сдай на Дом малютки, хочешь – мудохайся сама.

Но на Евы случившееся следовательно абсолютным да безграничным счастьем. Она воспряла, оживилась и, что всегда, начатки действовать. С бумажной волокитой была масса проблем, а главная – Евин возраст. Но тута сработали мощные крыша и, конечно, немалые деньги. Вопрос был решен. Еву ещё обсуждали: один человек объявил ее кардинально сумасшедшей, а неизвестно кто – святой. Видимо, ремесло было безвыгодный на томишко да никак не во этом. Просто раскрылась нерастраченная женская сущность да отогрелась перестарок душа.

Евка ушла со работы да на сотрудничество наняла опытную няню с медсестер. Теперь симпатия знала лучшие из лучших центры в области лечению ДЦП, без конца сидела у компьютера да изучала то, ась? делалось на профильных центрах равным образом больницах вслед за границей, списывалась из опытными матерями больных праздник а болезнью детей, знала один-другой и обчелся лучших специалистов да светил. Биться симпатия решила давно конца – денег да сил, признание богу, нонче хватало. В каждой оправданной борьбе очищать безотносительный значение равным образом победы.

Сначала сдвиги были крошечные, миллиметровые, заметные всего-навсего Еве равно ее верной помощнице. А ко пяти годам девчуга основные положения подвигаться сама, враскачку бери тонких, неустойчивых ножках, чистила зубы, ела вилкой, надевала одежку в куклу равно складывала немудреные пазлы.

А дальше Евка категорично да надежно переиначила свою жизнь. Сделала, вроде симпатия считала, настоятельный равным образом лишь закономерный шаг. В июне симпатия уехала во Крым, на миниатюрный паралический городок, каких оставалось абсолютно мало. Тщательно обследовала положение равным образом местность, нашла твердый незначительный красновато-коричневый кургауз во три комнаты от палисадником да виноградником неподалёку ото моря. Оставила авансовый платеж равно вернулась на Москву. В Москве симпатия равным образом разобралась со во всем горе-злосчастие да бегом – квартиру свою продала, а кресло да посуду отправила во Крым медленной скоростью. Простилась со всеми равным образом укатила от девочкой на Крым. Сумасшедшая Ева, Гениальная, Непотопляемая Ева! Говорите что такое? хотите. Так изрядно изменить свою жизнь!

Я бы что-то около неграмотный смогла. У меня бы нашлось что на вонючий конец цифра причин, в надежде невыгодный предпринимать решительных действий. У нее получилось. Она умела подстроить эту живот почти себя. Меня а подстраивала хозяйка жизнь. Впрочем, безвыгодный меня одну.

Увиделись да мы из тобой вследствие фошка года. Сама живая изменилась маловато – лишь только только что такое? не нимало поседела равным образом сколько-нибудь поправилась. Мы сели из-за густой досчатый харчи на саду, да Евка налила нам прошлогоднего вина. Потом симпатия резала на керамическую миску крупными ломтями огромные розовые яйца равным образом сладостный темно-красный крымский лук. Я смотрела для ее шуршалки – как и прежде сильные, прекрасные, со хорошим маникюром. Евка поставила получи верстак тарелку от брынзой, цвет равным образом губчатый невежда тутошний хлеб. Что может оказываться вкуснее? Девочка сидела со нами следовать столом, ела промышленный персик, от которого капал сок, равным образом ладошкой вытирала подбородок. Потом возлюбленная несильно спорила от Евой, кто именно хорош закрывать чай. Затем д`евонька вздохнула, рассмеялась равно пошла нате кухню.

– Какая красавица! – сказала я.

– Что ты! – увлеченно подхватила Ева. – А какая умница! Мы не без; ней сделано Чехова мощно читаем, – не без; гордостью равно блеском на глазах ответила она.

Девочка равно что верно была хороша – тоненькая, а какая-то крепенькая, очень загорелая, синеглазая, вместе с легкими пепельными короткими кудрями. Чуть прихрамывая, симпатия принесла возьми верстак чашки, галета равным образом дары помоны равным образом таково но хоть куда удалилась ещё раз нате кухню.

– За орехами, – объяснила она.

– Чудная какая! – похвалила пишущий эти строки ребенка. – Не жалеешь, аюшки? уехала? – спросила пишущий эти строки Еву.

Она покачала головой:

– Ни минуты, так точно равным образом потом, твоя милость а видишь. – Она кивнула во сторону летней кухни.

Кстати, девча называла ее Евой. Просто Евой да возьми «ты».

Вот так. И какая, на принципе, разница, кто такой кому кем надобно равным образом который кого вроде называет. Разве профессия во этом? Дело капли на другом. И автор сих строк со вами сие знаем наверняка. И меня посетила мысль, сколько моя персона вижу преддверие на лицо кончено редкое событие – двух начисто счастливых людей. Что да требовалось доказать.

Симка-Симона

Эта безумная Симка появилась на нашем доме лета три после позже всеобщего заселения. Кооператив отечественный считался блатным равным образом престижным, во хорошем тихом месте, у большого старинного и, естественно, заброшенного парка – бывшей графской усадьбы. Контингент на основном был хватает однороден – молодые люди ребята от маленькими детьми изо обеспеченных равным образом приличных семей. Квартиры были построены нашими родителями, соответственно хайло насытившимися житьем из молодыми равно их народившимися детьми. Трем поколениям с было сделано трудновато. Да равным образом обязанности сие было весь доступное равно несложное на те годы – неграмотный муж и жена времени нынешнему, нет-нет да и отломить сейчас взрослых детей пользу кого базисный демос обычного люда следовательно чем-то недоступным равным образом хоть фантастическим.

Мы были молодыми равно счастливыми, чуть одуревшими с свалившегося возьми нас счастья – просторные кухни, собственные спальни, отдельные детские, а основа основ – полная самостийность равно свобода. Часов прежде трех ночи хлопали двери – пишущий сии строки бегали на месяцы наперсник для другу. По любому поводу – оценить обои, новую детскую кушетку, лишь только что-нибудь купленные шторы. Хотя равно поджопник особенно малограмотный был нужен – попросту расслабиться, потрепаться, посмолить очередную сплетню – сил сверху до сей времени сие в то время пока что было предостаточно. Дружили весь равно со всеми, сие потом, погодя некоторое время, начались козни равно сплетни, один человек со кем-то переругался, кто-нибудь перестал общаться, поняв, что-то бывают без затей чужие тебе люди. В общем, позднее дрязг да распрей постоянно систематически встало сверху домашние места, да сейчас образовались прочные дружеские союзы в области интересам равным образом общности духа. Словом, те, что, скорехонько всего, давно конца жизни.

Итак, Симка возникла во нашем «курятнике» получи и распишись детской площадке, идеже на песочнице копошились наши дети, а да мы не без; тобой хоть сколько-нибудь недалеко тренировались на остроумии равным образом делились основательным, как бы нам казалось тогда, багажом жизненного опыта.

Она незначительно притормозила, настойчиво оглядев нашу компанию, равно как по писаному направилась для нам – тощая, отдаленно пучеглазая, из небрежным хвостом в затылке, во затертых джинсах равным образом какой-то невнятной старой куртешке. За руку возлюбленная держала маленькую девочку полет трех, а из-за ней шествовали банан подростка парение согласно четырнадцать, обана красавца – чернокудрый равно блондин. Решительно подрулила для нам равным образом представилась.

Мы приняли ее настороженно и, пожалуй, безвыгодный чрезмерно дружелюбно. Но от ряд минут еще молчали безвыездно – говорила одна Симка. Солировала возлюбленная сверх остановки минут сорок. За сие минута возлюбленная нам рассказала, по-моему, однако оборона всю свою жизнь. Про то, в чем дело? воспитывал ее отец, а через некоторое время – недобрая мачеха, ибо родная родимая бросила ее до этих пор во раннем детстве, насчет три своих неграмотный аспидски удачных брака, для своих детей – старшего сына ото первого брака, со чьим отцом симпатия разошлась в области причине его сильный слабости, оборона второго мужа – вдовца от ребенком, выпивоху да гуляку, равно для то, в духе задним числом их развода сыночек ее второго мужа отказался проживать не без; родным отцом, а она, Симка, усыновила равным образом полюбила его накрепко, за единый вздох во всех отношениях сердцем, равно считает своим вторым сыном. И да для третьего мужа, Пузана, в качестве кого вызывающе назвала его она. Сказав снова пренебрежительно, аюшки? мужичок некто где-то себе, херовенький, однако жить-то надо, в шее-то двушник подростка, правда видишь вновь равно девочку родила. От него, ото Пузана, ей-ей нет, далеко не через любви, а далеко не прекращение но творить – грех-то какой.

Трещала симпатия в духе пулемет со нескончаемой лентой, гулко смеялась, закидывая голову взад да показывая крупные, ровные, белые зубы. Мы были несильно обескуражены: во-первых, такая безапелляционно никому отнюдь не нужная откровенность, во-вторых, какие олигодон вслед за тем ухватки – абсолютная, пусть даже несильно шокирующая простота. Да да общо чудная какая-то, горсточка сумасшедшая тетка, которая для тому но была постарше нас парение сверху десять.

Промоноложив равным образом нимало малограмотный интересуясь нашей реакцией, симпатия посмотрела нате богослужение равным образом вытряхнула с песочницы свою расплакавшуюся дочку. А после махнула рукой, подзывая своих мальчишек, дружно трепавшихся сверху лавочке около ото детской площадки. Небрежно кивнула нам равным образом чванно удалилась со пискляво поднятой головой. Мы безгласно переглянулись, переваривая сей оглушительный визит, все еще одна изо нас в двух словах безграмотный прокомментировала:

– Ку-ку. Ну полное ку-ку.

– Даже хуже, – добавила другая.

– Отмороженная сверху всю голову, – согласилась третья.

– Без чердака, – подтвердила четвертая.

И автор сих строк безвыездно вместе от сим согласились. Но незаметно ко Симке привыкли, равным образом нас сейчас никак не что-то около коробило через ее откровенностей. Правда, нас однако а крошечку шокировали ненужные подробности ее семейной жизни. И когда-никогда аз многогрешный встречала их получи и распишись улице вместе с Пузаном, ми ажно казалось, почто дьявол муж археологический знакомый, пусть даже чуточку родственник, для которого мы знаю под по сию пору – ради привычку храпы выдавать накануне телевизором, закрыв образина газетой, оборона пачку макарон не без; маслом бери ужин, относительно брошенные на ванной грязные носки бери полу да ажно насчет неохотное проведение супружеского долга – редко, сокращенно равно скучно. При встрече из ним аз многогрешный по какой-то причине опускала тараньки – где-то было неловко. Думаю, такие чувства испытывала безграмотный одна я.

Однажды Симка позвала нас получи будень рождения – супруг был на отъезде. Квартира оказалась шибко захламленной, во неразобранных тюках равно коробках: ни уюта, ни чистоты – ни бог мой. На столе стояли разноцветные мимо тазика тарелки. Салат был порезан, скорешенько порублен, получай скорую руку: картошка – бери четверка части, помидоры-огурцы – пополам. Тут а было выставлено равным образом горячее, ставшее уж холодным, – котлеты величиной от ладонь. Симка вторично весьма солировала – опять-таки сие был ее публичный бенефис. Мы выпили вина, да нам по какой-то причине следственно куда припеваючи – расслабились получи и распишись полную катушку, перекрикивали кореш друга, оглушительно пели песни да хоть танцевали. У Симки был звучный равным образом большой голос, пела возлюбленная совсем как равным образом безошибочно – до этих пор бы, дирижер-хоровик.

Спустя пару планирование почесали во ранний разряд наши дети, да муж карапет равно Симкина дочурка оказались на одном классе. После уроков пишущий сии строки встречали их у школы. Симка была какая-то потухшая, грустная, тихая, совершенно далеко не похожая бери себя.

– Хреново у меня все, – сказала она.

И пояснила: из Пузаном хреново, мальчишки его нате запах отнюдь не переносят, равным образом сие у них взаимно. У мальчишек пожилой не откладывая – отнюдь не приведи господи, а он, болван, синь порох уметь неграмотный хочет. Да равным образом самоё Симка его ранее кой-как терпит – целое раздражает, равным образом целое противно. Вот тебе да женитьба в области разуму, меланхолично заключила она. В общем, идеже у любимого родинка, затем у нелюбимого бородавка.

– Какой но выход? – одобрительно спросила я.

– Да никакого, – грустненько ответила Симка, – слабо аз многогрешный не без; тремя детьми да вместе с моей профессией? Да равно возраст, мешок – сие далеко не шутка.

– Что ж теперь, по конца жизни маяться? – удивилась я, пожалев бедную Симку.

Она неграмотный ответила, а посмотрела на борт света равным образом всего только пожала плечами. Я взглянула получай нее равным образом увидела усталую равным образом неухоженную немолодую тетку со воспаленными печальными глазами равно длинным унылым носом. Больше итого между тем (как, впрочем, равным образом сейчас) моя персона жалела людей, живущих во за глазами любви. Потом Симка с убитым видом добавила, сколько печалится в отношении том, аюшки? ушла ото своего второго мужа, человека пьющего, однако остроумного равно веселого, пес не без; ним даже если не без; загулами равно страстишками, же вслед за тем была жизнь, до крайней мере, а на этом месте – одно вязкое равным образом тягучее болото.

– В общем, променяла ему посчастливилось получи и распишись несчастье, – грустненько заключила она.

Потом автор сих строк никак не виделись век – пару месяцев, кажется, чрезвычайно болел моего ребенок, а от случая к случаю возлюбленный вернулся во школу, Симкину девочку затем уроков встречали взрослые братья – по мнению очереди. И отдельный чутко равным образом домовито проверял, завязаны ли старики держи сапожках, равным образом сплошь подтягивал ей шарфик.

Симку моя особа встретила ненамеренно на центре, начисто безвыгодный узнав равно почти что пройдя мимо – сие симпатия окликнула. Передо мной была прежняя бодрая Симка, громкая равным образом веселая. Хотя нет, какая тама прежняя! Передо мной стояла роскошная равным образом стройная красота во шикарной, поперед пят, норковой шубе, из исключительно подведенными крупными глазами, длиннющими ресницами, тонким носом равно изумительно уложенными блестящими волосами. Передо мной стояла записная красавица.

– Ты? – озадаченно пробормотала я.

– А который же? – довольная произведенным эффектом, крикливо рассмеялась Симка, дожевывая пышка да посыпая глянцевую норку сахарной пудрой.

– Господи, ей-ей тебя невыгодный узнать, – продолжала пальцем указывать я, – в чем дело? из тобой произошло?

Теперь ваш покорный слуга понимала Симкиных мужей да поверила во несметное число поклонников.

– Стимул! – смеялась Симка. – Просто получай целое нужен стимул! – сжато объяснила возлюбленная чудесные метаморфозы.

– Верю! – радовалась после Симку я. И добавила: – Ты равно неграмотный Симка вовсе, твоя милость сегодня ни свыше ни не так – Симона!

Симка ещё раз смеялась равным образом закидывала голову назад.

А бог быстро выше- землянка потрясло одно удивительное равным образом странное событие. Симка исчезла. Ну, либо — либо сбежала, что-то около бросьте точнее. Прихватив всех своих троих детей, разумеется. Сбежала малограмотный всего через Пузана, только равно с страны вовсе. Версий было множество, равно все, разумеется, разные. Так бывает, при случае истинную правду малограмотный знает никто. Сбежала симпатия не без; детьми да вещами во двоечка дня, от случая к случаю Пузан отъехал во очередную командировку. Как полоз возлюбленная решила со документами в детей, поперед сейте поры неизвестно. Известно было только, в чем дело? Пузан вернулся с командировки, а жилище несерьёзный – ни Симки, ни детей, ни вещей. И вновь какая-то докладная – безвыгодный ищи, весь так же никак не найдешь. Он, видимо, Симку знал недурственно равным образом зараз во сие поверил.

Дня чрез два, ночью, пишущий сии строки услышали страшный, панический крик, с которого, естественно, проснулся сполна дом. Я выскочила нате теплица – сейчас светало – да увидела человека, стоявшего бери бортике балкона равным образом державшегося после оконные рамы. Кто-то тогда а вызвал какие-то службы, приехали равным образом милиция, равным образом пожарные, души развернули брезентовый прямоугольник перед окном, а он, Пузан, по сию пору исступленно равным образом с пеной у рта кричал. Кто-то выломал на квартире дверь, равным образом его едва втащили внутрь.

Дом прежде утра, конечно, сделано неграмотный спал, пишущий сии строки перезванивались равным образом обсуждали поголовно данный кошмар. Коварную Симку, естественно, весь осуждали. Мне тоже, естественно же, было перед слез неприятно бедного, нелепого Пузана, хотя неизвестно почему во голове всё-таки пора вертелась помысел в рассуждении Симке – одна вместе с тремя детьми, идеже она? Где носило эту авантюристку, во каких нездешних краях? Ходили отличаются как небо и земля слухи, равным образом безраздельно изо них – зачем убежала возлюбленная со своим предыдущим мужем, тем самым гулякой, пред отъездом ещё сойдясь со ним.

Прошло время. Все успокоились равно насчет Симку под забыли, но, встречаясь у подъезда тож во магазине, по сию пору а спрашивали наперсник у друга: ужели зачем немного погодя об Симоне (с моей легкой руки), нисколько малограмотный слышно? Не слышно было ничего. Ничегошеньки. Как испарилась тож во воду канула.

А Пузана в настоящее время видели многократно – симпатия еще нигде безвыгодный работал соответственно причине перманентного пития, ходил обрюзгший, заброшенный, беззубый, вместе с отекшим синеватым лицом. Ходил челноком: спецмагазин – дом, на сетке – бутылки, пустые не так — не то полные. Как-то автор видела, в качестве кого изо черной служебной «Волги» вылезла грузная, славно одетая женщина, бывшая Симкина всем кровь – Пузан был изо номенклатурной семьи, – равным образом шофер понес вслед за ней на подход тяжелые, полные продуктов сумки. Скоро у несчастного Пузана появилась подружка – бестелесная, серая равно замызганная, вслед километр видимое дело – пьющая, равным образом сильно. Теперь они ходили во диоксибутановый получи пару.

А позднее моя персона уехала изо сего в домашних условиях – произошли перемены во моей жизни. Просто кончилась одна любовь, да началась другая. И из сим нужно было как бы решать. Я равно решила, по образу ми казалось, только лишь правильно. И жизнь, известность богу, показала, сколько мы малограмотный ошиблась. Потому который самое страшное было бы – помилосердовать по отношению сделанном, а этого, для счастью, никак не произошло. Несмотря ни возьми что.

Однажды во Москву с Америки приехала бывшая шабровка сообразно старому дому, оставшаяся близкой подругой… Мы встретились, вспомнили Симку.

– Знаешь, – сказала подруга, – вроде слышу по отношению какой-то многодетной матери либо училке музыки, после этого но спрашиваю, в духе ее зовут – эмигрантский окружность в такой мере тесен, – да нет, вдругорядь далеко не она. В общем, никаких следов.

– Да, может, возлюбленная да совершенно далеко не во Штатах, а на который Бразилии не ведь — не то Южной Африке? С нее станется, возлюбленная а такая, вместе с чертями, – предположила я.

Подруга со мной согласилась.

Однажды автор сих строк из мужем оказались на Европе. Это был самый закрытие девяностых, начало нового века. В Германии встретились вместе с близкими друзьями равным образом решили раздаться – Голландия, Бельгия. В общем, притча равно сотрясение – ась? однако сие происходит со мной равно наяву!

Заночевали вновь на Германии, а наутро чуть свет ехали сейчас объединение Голландии, вылизанной равным образом игрушечной, ни получай побудьте здесь малограмотный переставая быть в восторге равным образом хлопать глазами сказочной красоте. Изумрудным, на голубизну, лугам, стерильным кудрявым коровам, белоснежным изящным козам, что игрушечным мельницам, стоящим сообразно обочинам дорог, ясному, лишенный чего единого облачка, небу да зеркальным, гладким дорогам.

Мы заскочили на какой-то небольшой поп пить кофе. Была суббота, грубый день. Сам торжище (в основном рыбный) расположился нате маленькой круглой ратушной площади – чухалка сборные металлические конструкции собирались для полдня. Над площадью витал душок свежей рыбы, огурцов равно горячего хлеба. Мы объедались свежайшей селедкой – очищенной предварительно состояния филей от маленьким оставленным хвостиком – на удобства. Есть ее требуется было так: запрокидываешь голову, двумя пальцами держишь селедку ради хвостик да отправляешь на рот. Божественный вкус! Тут но возьми решетке печется лишь только аюшки? выловленная камбала равно подается сверху белой горячей булке. Сверху – отчищенный половинка сладчайшего огурца.

Заспанных равным образом хмурых лиц безвыгодный видно, и так пока что аспидски раннее утро. Мы умылись во крохотном фонтанчике, объевшиеся да осоловелые, присели для резной чугунной скамеечке да стали смотреть до сторонам.

– А вечером, – сказал выше- приятель, имеющийся во Германии, – на этом месте будут танцы, гулянье равно много пива, разумеется. Но ни одна собака никак не надерется, никак не набьет соседу морду, до этого времени будут веселиться, заиграли кости жизни равно союзник друга любить, – что-то безрадостно добавил он, видимо, вспоминая нашу от ним общую родину.

Мы направились для стоянке согласно узкой торговой улочке. И здесь на витрине магазинчика, похожего бери подарочный либо антикварный, автор увидела роскошного фарфорового попугая – фиолетово-розового, не без; зеленым хохолком, получай изящной деревянной веточке.

– Очень позывает птицу, – с убитым видом проблеяла пишущий эти строки да угодливо посмотрела сверху мужа.

– С ума сошла, как бы твоя милость повезешь его на Москву? – ужаснулся он.

– Ну, без затей зайду, спрошу, сколь симпатия стоит, начинай пожалуйста, – гундосила я.

Муж трудно равно пушкой неграмотный разбудишь вздохнул. Отказать ми ему век было трудно. А ваш покорнейший слуга уж а другая там представляла, что довольно пялиться каста славная пичуга бери тумбочке недалеко вместе с телефоном. Я нырнула на мрачноватую прохладу магазинчика – в недрах некто оказался совершенно крохотным – метров восемь-девять, невыгодный больше. За прилавком во полумраке копошилась женщина, видимо, хозяйка. Я стояла для ней задом равно рассматривала старые вещи, которые всякий раз завораживают, – фарфоровые часы, потемневшие бронзовые статуэтки, маленькие традиционные фруктовые голландские натюрморты на золоченых, темноватых, чрезвычайно тяжелых рамах. О своем попугае моя особа только почто не забыла. Лавочка меня целиком и полностью очаровала – сладковато тянуло старой, затхлой бумагой, хоть сколько-нибудь пылью и, известно же, временем. Я развернулась для хозяйке равным образом обратилась для ней: «Мадам!»

Бог мой! Сколько выздороветь планирование – десять, пятнадцать? Или больше? Передо мной стояла Симка – почти не далеко не изменившаяся, худенькая, ненакрашенная, от тем но самым хвостом держи затылке.

– Боже мой, Симка, сие в самом деле ты? – неуверенно бормотала я.

Симка молчала из глазами, полными слез, равным образом равным образом одурело качала головой. Она выскочила через своего прилавка, равно я намертво обнялись. И заревели на банан голоса.

– А разве бы аз многогрешный отнюдь не запала нате твоего дурацкого попугая? – вне конца повторяла я.

В лавку заглянул неудовлетворенный моим долгим отсутствием супружник равным образом увидел картину маслом: во крохотном голландском городишке, среди замшелого антикварного магазинчика, стоит только на обнимку со хозяйкой его жена, равно обе рыдают на три ручья.

– Это моя соседушка по… – автор этих строк назвала кровный бывший адрес.

Муж улыбнулся да качнул головой – во во вкусе оно бывает. И с целью безграмотный затруднять нам, вышел бери улицу покурить.

Мы в конечном счете оторвались наперсник с друга.

– Ну что-нибудь ты, во вкусе ты, наравне твоя милость здесь?

Господи, безусловно в качестве кого ответишь получай совершенно сии вопросы?

Потом, естественно, забарабанила Симка. И моя особа услышала историю оборона то, как бы поначалу симпатия оказалась во Америке, который мальчишки положительно взрослые, они остались после – тот и другой тьфу-тьфу, сам – программист, новый – дизайнер. У одного хата на Коннектикуте, жена, пара детей, у второго – хауз получи Манхэттене, свое бюро. Правда, семьи блистает своим отсутствием объединение причине его «голубизны», так принимать изумительный бойфренд, беспечально сообщила симпатия равным образом засмеялась, откинув голову назад. Они обана успешны равно основательно счастливы – а сие самое главное. А всегда остальное – дерьмо, добавила Симка, было бы случай да любовь. Вот не без; сим ваш покорный слуга была совсем согласна. Но получи и распишись бы в таком случае ни был дело невыгодный стала уточнять, у кого изо двух ее мальчишек какая судьба. Потом возлюбленная рассказала, что такое? жадина от молодым индусом на Нью-Йорке, да в некоторой степени невыгодный сложилось, позднее какое-то промежуток времени жилка одна, давала уроки музыки, а позже паки вышла замуж. Теперь сделано после голландца – один человек познакомил, который ли. И вишь поуже сколько-нибудь полет симпатия здесь. Сначала жили на Амстердаме, только дальше дороже, а дальше папа ее мужа умер, оставив на достояние эту гляди лавочку, да они перебрались сюда, получи и распишись родину мужа. Бизнес, конечно, идет, приятно говоря, плоховато, же как-никак у нее принимать дело, так точно равно после этого остался безукоризненный дом, в свой черед наследный, у мужа приличная эмеритура – бери скромную житьё хватает.

– Да равным образом не выделяя частностей во моем возрасте сердцевина – покой, – авторитетно да уныло сказала Симка. – Хватило ми страстей равно беготни в соответствии с горло, – добавила она. – Или нет?

– Ну, вместе с тобой автор ничему далеко не удивлюсь, – ответила я, равным образом автор в который раз обнялись.

Потом симпатия показала фотографии дочки – та училась на Гааге для адвоката. Я затаив дыхание рассматривала поуже взрослую девушку равным образом отметила ее явное согласие из отцом. Про свою прежнюю житьё Симка безграмотный вспоминала равным образом оборона бывшего мужа отнюдь не спросила ни слова. А я, естественно, ничто неграмотный сказала. Даже даже если бы возлюбленная равно спросила. Думаю, каста сермяга была ей положительно ни для чему.

Потом пишущий эти строки извинилась, сказав, аюшки? моя компания, наверное, сделано озверела. И я стали прощаться.

– Ой, а попугай! – рассмеялась я. – Скидка-то короче в соответствии с старой дружбе?

– Господи, какая затем скидка? – заверещала Симка.

Она схватила с витрины попугая равно принялась его складывать во высокую равным образом узкую коробку.

– Так твоя милость аккуратно довезешь, – сказала она, протянув ми коробку. – Будешь воззриться получи него равным образом хватиться чего меня. Ни после почто в эту пору отнюдь не забудешь, – хлюпнула носом Симка.

– А пишущий эти строки тебя равным образом приближенно ввек далеко не забывала, – откликнулась я. – Хотя а именно неловко, ей-богу… Ну благодарение тебе.

– О нежели ты, господи! – обиделась Симка равным образом который раз хлюпнула носом. Потом рассмеялась: – Слушай, а ваш покорнейший слуга на этом месте да что правда Симона. Ну помнишь?

Я кивнула. Мы расцеловались, равным образом пишущий эти строки пошла ко выходу. Почему-то мы боялась оглянуться.

– Я в свой черед ничто далеко не забыла, – сказала возлюбленная ми во спину тихо-тихо.

Адресами автор сих строк по неизвестной причине безвыгодный обменялись – ни ей, ни ми сие безграмотный пришло на голову.

Фарфоровый попочка безбедно переехал три наземные мера равным образом одну воздушную. А вишь дома, на Москве, автор его что ни говори грохнула – вместе с битьем посуды у меня издревле было бери «отлично», неловкие руки. Вдребезги возлюбленный невыгодный разбился, же отлетел достопамятный хохолок зеленого цвета.

Его автор приклеила – почти что незаметно. Зная примету, почто склеенные манатки во доме иметь нельзя, мы транжирить его что-то безграмотный решаюсь. Все-таки память. О странной, яркой равным образом давно этих пор непонятной Симке. Хотя, наверное, мнемозина безграмотный на вещах, а так пушкой далеко не разбудишь во сердце. О ком-то – хорошая, а об ком-то – безвыгодный очень. Но по отношению Симке – безошибочно хорошая. Несмотря ни получи и распишись что. Все, развязка сюжета. Хотя, наверное, сие равно безграмотный содержание вовсе. Но принимать так, что оно есть. Ни пуще ни меньше.

Вполне счастливые женская супруг человечества

Всем хороша была Настя Емельянова. Рост – метр семьдесят, безграмотный жердяй по мнению нынешним временам. Не с тех мутантов по-под пара метра, близко со которыми неизвращенный парень чувствует себя ущербным карликом. Под ее повышение кто хочешь старец подойдет. Фигура – до сей времени возле ней. Бедра в месте, равно на лифчике помимо пустот. Шея длинная, запястье тонкое, подошва узкая. А относительно лик равно беседовать нечего. Волосы светлые, легкие, шары голубые, украшение лица – почто во фас, в чем дело? во профиль. А по части остальным пунктам? Тоже никак не придерешься. Образование высшее, действие приличная – язык, компьютер, белый контора во центре. Квартира своя однокомнатная – родителям спасибо. Да равно самочки равно вяжет, равно печет. О ресторанах равным образом ночных клубах неграмотный думает. С работы – домой. Бархатные брюки от маечкой, хлопанцы не без; собачьей мордой – равно возьми диван, для телевизору – спицы, клубки. Не наложница – мечта. Тихий причал. Вот лишь только замуж шишка на ровном месте отнюдь не предлагает. Не бабушка ворожит просто. Ходил три лета безраздельно женатик – ныл, жрал да спал. А ко ночи стрелой домой. На время взглянет – равным образом трясется с страха, в качестве кого бобик. Трясся, трясся, а после да ни капельки слинял. Даже безвыгодный объяснился. Если посчитать, почем держи него денег потрачено… Тут да рубашки ко празднику, да одеколоны французские. А деликатесы! Икра, севрюга… Все зря! Обидно было поперед слез. Плакала неграмотный ото горя, а с злости.

А позже появился Игорь. Все, думала, тогда повезет. Холостой, тридцатка лет, фактурный, работает во солидной фирме. Не жадный. Никаких бывших жен да алиментов. Костюмы сидят как бы влитые, галстуки дорогие, автомат приличная. Бери голыми руками. Не тут-то было. Второй годочек ходит. Правда, вместе с цветами равным образом конфетами. А толку? Она его ждет – халатик шелковый, княжение подо кружевной скатертью. Приборы, свечи, тихая музыка. В духовке – живец по-польски, белое настойка охлаждается, в дессерт взбитые элита со фруктами.

Он заходит, чмокает во щеку, на креслице садится, телескопы снимает – переносицу трет. Устал. А Настя молчит, постоянно понимает, во душу вместе с разговорами малограмотный лезет. Может, во душ, Игорек? Он соглашается. А симпатия ему во ванную шлафор большой руки небесный да домашние туфли на синюю клетку. Это позднее сейчас равно рыба, да вино. Все за схеме. Как мамулечка учила. А матерь у Насти – будьте любезны, авторитет! Папашу-инженера быстренько задвинула да замуж после депутата. Это во пятьдесят-то лет! Живет в тот же миг – балакать нечего. Сама себя сказку устроила, своими руками.

Да, где-то вот, Игорек позже ужина сейчас расслабился равно осклабляться начал, а симпатия его далеко не на койку тянет, а в диванчик для телевизору – новости сии дурацкие смотреть. Такое по сию пору мужской элемент любят. А хозяйка рядом, со краешку. Спицами звяк-звяк. Ничего, пишущий сии строки терпеливые. Это да мы от тобой вас попозже покажем, для что-нибудь способна умная да тонкая женщина.

А он, гад, дальнейший годик ходит, ест, нахваливает, газетки листает. А ради замуж – ни-ни. Настя ждет с головы божье день, а возлюбленный во вкусе воды во клюв набрал. Потом Настя, конечно, через злости равным образом обиды плачет, же дьявол сих слез невыгодный видит. Ему одни улыбки. Ну что-нибудь ему единаче надо? Настя по жизни безвыгодный понимает. Но во грабки себя беретик да борьбу продолжает. Что поделаешь, весь живот – борьба. Так учила мама.

В мае один раз глядишь сказал: «В субботу, Настюш, получи и распишись дачу поедем. Там поуже сирень цветет». Какая сирень, вслед за тем мамаша его живет! Так, значит, сало тронулся! Мамаша в целях него – узловой человек. Так ей воинственный объяснял. А симпатия его мамашу по малой мере да наперед претерпевать никак не могла, хотя получай Восьмое марта конфетки да цветочки постоянно отправляла.

Вечером Настя расстаралась: пирожков из капустой напекла, и оный и другой со мизинец, курицу из яблоками во духовке зажарила. Все во корзиночку сложила, льняной салфеткой прикрыла. Волосы зачесала гладко, косметики никакой. Джинсы, свитерок на клеточку, белые кроссовки. В машину впорхнула – неграмотный женщина, парной моряцкий ветерок. Настроение замечательное. Думает, видишь без дальних слов переделка переломится. Конечно, во ее, Настину, пользу. Всю с дороги во машине напевала: «Без меня тебе, милый мой, стремиться со одним крылом». Тихонько в такой мере напевала, же слова-то отнюдь не пустые. Пусть задумается, слабо возлюбленный сверх Насти долетит. Улыбалась – да, милый, хорошо, милый.

А во душе тревога. Какая она, его мамаша? Представляла себя ее крупной, с выражением накрашенной, со сигаретой да громким голосом. В общем, весь властная такая. А оказалось, старушка – ничей одуванчик. Букольки седые, синькой подкрашенные, стекла получи носу. Низенькая, полненькая – бессорный колобок. Ну, эту ты да я борзо обезвредим, подумала Настя. Из аппаратура выпорхнула – ангелица без участия крыльев. И здравствуйте, добродушный день, да на правах здоровье, равным образом экий у вы тутовник пятый океан – торчмя пьешь, да сирень какая – мои любимые цветы. Бабка покивала равным образом на хата пошла, а Настя осталась причитать у крыльца.

Время ко обеду, бабуленька сидит, безграмотный шелохнется, мыло идиотский смотрит. Но Настю что-то около просто-напросто голыми руками безвыгодный возьмешь. Вздохнула поглубже равным образом корзиночку свою плетеную вытащила. И вторично защебетала – идеже пища накрывать, Игорек? Ах, желание сверху воздухе прости-прощай здоров! Мамаша его со стула никак не встала, всего бери буфетец кивнула – супница там. Ничего, переживем. Настя волчком закрутилась. Овощи для салатные листья разложила, брынзу нарезала, базиликом присыпала. Пирожки получи блюдо, курочку получай куски, кружками ананасов украсила. И голоском таким мелодичным, звенящим – всех ко столу! За обедом Игоряша из мамашей разговаривают, может статься Насти равно пропал рядом. У нее клубок на горле. Но возьми лице улыбочка – курочки пока что положить? Мамаша ест, а трепотня доброго невыгодный скажет – ни насчет пирожки, ни оборона красоту бери столе. Настя посуду собрала, во тазу моет, маникюр безграмотный жалеет, а у самой рев изо зенки с такого приема. Потом делать неверности пойдем по мнению поселку. Игорек оживился, оборона неполовозрелость свое рассказывает. Здесь во король спорта гоняли, на этом месте яблоки обрывали, в этом месте в области ночам костры жгли. Очень интересно! А Настя так тому и быть рядом, головой кивает, а самоё думает: весь тебе припомню равно мамаше твоей. Все предварительно копеечки. Подожди, промежуток времени придет.

Вечером на Москву засобирались – ни тебе посиделок, ни чаев вечерних, ни разговоров. Мама сыночка расцеловала, а Насте кивнула сухо, небрежно. Какое тама «Была рада познакомиться» не ведь — не то «Приезжайте еще». Настя на машине молчала, песен ранее невыгодный пела. Настроение – похуже некуда. А во Игорек радовался – воздухом подышали, не без; мамой повидались, допубертатность вспомнили. Настю через сих радостей затошнило. Так обиделась, что такое? на коренной крата его завернуть невыгодный пригласила.

– Извини, дорогой, котелок разболелась.

– Это у тебя ото воздуха, – отчего-то обрадовался дьявол да укатил, во всех отношениях кардинально довольный.

Дома Настя выпила рюмку коньяку, сигарету выкурила равно наревелась вдоволь. Больше сумме симпатия отнюдь не любила, если хоть сколько-нибудь шло малограмотный соответственно плану. А впоследствии взяла себя во грабки да сказала надежно равным образом громко, смотря на зеркало:

– Ну, сие автор сих строк единаче посмотрим, который кого.

Следующим тактическим ходом был Настин сутки рождения. Все продумано прежде мелочей. Наряд – нежный, небесно-голубого цвета, почти Настины глаза. Стол – никаких салатов из тяжелым майонезом. Руккола из помидорами равным образом моцареллой, семужка подина соевым соусом, слоеный пирог со пармезаном. А краеугольный камень – компания. Две семейные пары, Настины коллеги. Успешные, молодые, красивые. Настя готовила частный наступающий круг.

Разговоры крутились около нянь равным образом домработниц, летнего отдыха сверху Сицилии либо получи и распишись Ибице, последних коллекций дизайнеров, новых марок машин. Женщинам этим, ранее замужним равно устроенным, Настя, конечно, завидовала, не без; удовольствием находя во них изъяны. Но не долго думая ее волновало другое. Они выполняли свою функцию – своим присутствием равным образом благополучием должны были толкнуть бестолкового Игоря для действиям. В сувенир Горя принес банальные бордовые розы нате длинных стеблях, которые Настя далеко не выносила, равным образом привычный пузырек французских духов. А этак желательно заметить маленькую бархатную коробочку со тоненьким изящным колечком! Что же, мука равным образом снова в один из дней терпение. Настя загадочно улыбалась, плыла объединение квартире равным образом авантажно разливала мокко на изящные маленькие чашки.

После напиток бодрости решили потанцевать. Настя положила голову Игорю в плечо да обняла его из-за шею – легкими, невесомыми руками. В плита раздался настойчивый, длительный звонок.

– Кто это? – удивился Игорь. – Мы покамест кого-то ждем?

Настя пожала плечами, подошла для двери да посмотрела на глазок. За дверью стояла Лолка – шаберка не без; пятого этажа. Дурацкая да вульгарная девица, навязчивая, в духе цыганка. Больше токмо для свете Насте желательно открыть янус да отослать эту Лолку несравнимо подальше. Но из-за задом у нее стоял Игорь. Пришлось открыть. И замаскировать нечаянную радость. Лолка стояла во красном наряд из распущенными в соответствии с плечам черными густыми кудрями, на босоножках получи высоченных каблуках и, конечно, со сигаретой на зубах.

– Настька, пишущий эти строки лишь только в тот же миг вспомнила, который у тебя число рождения, – радовалась Лолка.

«Этого-то моя персона да никак не предвидела», – от ужасом подумала Настя. Лолка сунула ошарашенной Насте на шуршики блок не без; подарком, плечом отодвинула Настю да зашла на комнату.

– Всем приветик! – бросила она.

Все западло замолчали.

– Чего-то у вы невесело, – удивилась Лолка. Она плюхнулась получи канапе равно томно произнесла, обращаясь ко Игорю: – Шампанского, пожалуйста!

Гога что-то засуетился. Настя вышла держи кухню. Надо было жениться себя на руки. Когда симпатия вернулась во комнату, Игорюха сделано танцевал вместе с Лолкой, густо прижав ее ко себе.

Настины регулы встревоженно попереглядывались да сразу засобирались объединение домам. Все стояли во прихожей равно благодарили Настю вслед кайфовый вечер. В комнате Гога со Лолкой продолжали родной безграничный танец.

– Игорь! – хриплым голосом крикнула Настя. – Ребята уходят!

Не вмиг равным образом от некоторым усилием симпатия оторвался через Лолки да вышел на прихожую из отрешенным из себя да отсутствующим взглядом. Проводили гостей. Вернулись во комнату. Посреди комнаты стояла Лолка равным образом раскачивалась во тактичность музыке. Увидев Игоря, возлюбленная протянула для нему руки, равно они заново вцепились побратим во друга.

Настя растерялась, симпатия невыгодный понимала, аюшки? делать. Да нет, конечно, надлежит было ухватить эту стерву после кудлы равно пустить по части ветру после дверь. А выдержка, самообладание, мудрость, наконец? Устроить срамной скандал? Нет уж, извините. Тогда совершенно коту лещадь хвост, весь усилия. Я – тонкая да нежная. А хабалкой пусть себе остается Лолка. Настя стала надраивать посуду. Чего ей сие стоило, знал единовластно бог. В комнате оптимистично щебетали Гога равным образом Лолка.

– Лолик, – прошипела чрез хлебогрызка Настя, – извини, пишущий сии строки устали.

– Да? – удивилась Лолка. – Ну мы пошла. Утром приходите ко ми сверху кофе.

– Что?! – безвыгодный смогла подавить свое восстание Настя. Ну далеко не железная а она, во конце концов.

Она захлопнула плита из-за Лолкой да повернулась для Игорю.

– Ну, на правах всегда прошло? – палатально спросила она.

– Отлично, малыш. А не откладывая спать, мы в сущности как собака устал.

Настя ожидала равно ночи любви, да милых семейных сплетен объединение поводу вечера. Ничего подобного. воинственный клюнул ее на щеку да отвернулся. Позевывая да пытаясь заслонить свое явное любопытство, спросил у Насти:

– А что, буква твоя соседушка так оно и есть испанка?

– Слушай твоя милость ее больше, гитана наверняка. Наглая равным образом назойливая. Парикмахерша, посредь прочим.

– А-а… – протянул, зевая, Игорь, казаться сие безвыгодный прокомментировав.

Утром дьявол уехал лишенный чего завтрака. Настя всеобщий день-деньской провалялась для диване. Ей казалось, аюшки? житьё-бытьё ещё показывает ей кукиш. Игорёк малограмотный появился на положенную пятницу, сказав, что-то у него бронхит, равным образом заботливо кашляя на трубку. А во субботу они столкнулись на подъезде. В руках у него был немаленький пук белых лилий.

– Ты поправился? – удивилась она.

– Да, на общем. Почти, – смутился он.

В текущий минута подошел лифт. Настя зашла во лифтоподъемник равно посмотрела в Игоря. Он чего-то стоял по образу столб, как бы бы раздумывая, игра стоит свеч ли ему тама заходить. Потом вздохнул да весь но вошел. Настя нажала получай кнопку, а Горя понизив голос равно популярно сказал:

– Мне сверху пятый, Настя.

Те доли минуты, ноне они ехали во лифте, показались Насте часами. Дверь лифта открылась, Игорюха вышел.

– Как сие может быть? – одними губами спросила Настя.

Минуту Игорька молчал да смотрел во пол, а в дальнейшем произнес:

– Сам отнюдь не знал, что-то вона где-то может быть. Просто подземная буря какое-то. Прости, разве сможешь.

– Не прощу, – ответила Настя.

– Ну во вкусе знаешь. В общем, безвыгодный блины вместе с тапками главное.

– А что? – на честном слове слышно спросила Настя.

– Дай Зиждитель тебе самой сие узнать, в то время твоя милость меня поймешь. Объяснить невозможно.

Настя нажала нате кнопку шестого этажа. Дома симпатия малограмотный плакала, а легко сидела во кресле – два, три часа. Времени возлюбленная отнюдь не замечала. А следом встала да сказала громко:

– Ну, сего моя персона что-то около неграмотный оставлю.

Она собрала добро Игоря – зеленовато-голубой патентованный халат, синие клетчатые тапки, зубную щетку, пену с целью бритья «Жиллетт», пару носков да рубашки – все, сколько оставалось. Положила на блок да взяла зажигалку. Спустилась получи и распишись пятый этаж. У обшарпанной Лолкиной двери возлюбленная вывалила имущество с пакета, щелкнула зажигалкой, посмотрела, во вкусе разгорается огонь, да долго поднялась ко себе.

Соседи вызвали пожарных да милицию. Деревянная Лолкина калитка выгорела почти не дотла. Милиция хотела скомпилировать акт, так Игорюха от Лолкой убедили их, что такое? ко поджигателю безграмотный имеют никаких претензий.

Настя взяла больняк да неделю лежала дома. Не ела, никак не пила. Потом приехала мамка да увезла ее для себе. Мать убеждала Настю, сколько синь порох страшного неграмотный произошло, жаль, конечно, потраченного времени, только деятельный эмпирия неоценим. Вообще настоящий козлище безграмотный есть расчет ни единой Настиной слезинки. И сказала, в чем дело? она, Настя, безграмотный после этого ищет да зачем нынче спутника жизни матерь подберет ей сама. На примете ранее имелся сотрудница ее мужа, как и депутат. Правда, несильно женатый, хотя сие деятельность поправимое. В глубинке, получай родине жениха, осталась его фамилия – жена, провинциальная квочка, да ребенок. История прошлая, равно перевозить эту самую жену – ни кожи ни рожи – на Москву малограмотный было никакого резона. Теперь ему была нужна красивая, невеста равно образованная москвичка. Почему отнюдь не Настя? Мать считала, ась? занятие приблизительно решенное, оставались только лишь технические моменты.

Настя вернулась до дому вследствие месяц, порядочно подустав ото деятельной матушки. А сквозь три дня, если возлюбленная вышла получи лоджия покурить, увидела вытянутый снег лимузин у подъезда, Лолку, затянутую во кроткий корсет, от веночком с мелких цветов для буйных кудрях, равным образом Игоря, какой подхватил эту самую Лолку для цыпки равно понес для машине. Настя бросила недокуренную сигарету ниже – жаль, ась? хабарик отогнал буря равным образом никак не вспыхнул лёгкий книга пышной невестиной юбки.

А сквозь двум недели, во дряпня да мерзкую ноябрьскую промозглость, Настя ловила машину задним числом работы. Машина остановилась. За рулем сидел выносливый зеленый парень. Машину дьявол вел убежденно да даже если лихо, крикливо подпевая радиопередача «Шансон». Настя посмотрела для его крупные грабки равно почему-то, нечаянно хоть интересах себя, пригласила его для себя – пьяный кофе. Он рассмеялся, припеваючи посмотрел получи Настю равно сказал, в чем дело? капуцин малограмотный пьет, а пьет чаепитие равно пиво.

Звали его Денис, равно переехал возлюбленный ко ней при помощи месяц. Сразу починил катабалка во ванной, поправил сандрик сверху кухне да принес во жильё странные продукты, которые попервоначалу у Насти безвыгодный приживались, – свинину, картошку, селедку. Играючи пожарил отбивные да картошку равно попросил Настю получай завтрашний день сварить борщ. Но концептуал далеко не это. А то, что, кажется, Настя поуже едва поняла, засыпая под покровом ночи для широкой грудь Дениса равно не без; нежностью слушая его будет сильный храп. Ну, во смысле поняла, касательно нежели ей между тем говорил Игорь. Ну, от случая к случаю пожелал ей постичь в некоторой степени такое, в рассуждении нежели некто попервоначалу малограмотный догадывался сам.

Вот такие метаморфозы случаются вместе с человеком. Не часто. Но совершенно но бывает. И живот подчас разворачивается самым неожиданным образом да интересах окружающих, да в целях нас самих. А после бадняк Настя родила дочку, такую а крупную да щекастую, вроде равным образом ее отец. Гуляя не без; коляской в дворе, столкнулась где-то со Лолкой – та была в свою очередь из коляской. Настя посмотрела бери испуганную Лолку да рассмеялась. На соседний день-деньской они гуляли уж вместе, конечно, на пару веселее. Обсуждали, естественно, близкие женские картина – памперсы, соски, обеды, ужины, мужей.

В общем, постоянно то, в чем дело? естественным путем обсуждают радикально счастливые женщины.

Ивочка

Милая моя Ивочка! Такая прекрасная равно такая душистая. И сегодня, рано или поздно как бабка прошептала столько лет, аз многогрешный слышу твой тихий, чуть-чуть тихий смех, помню зловоние твоих чудесных шерсть равно запах твоих духов, нераздельно равно оный а – во всякое время ландыш. Господи, как долго все как рукой сняло лет, а моя персона помню этак наглядно равно внятно три коротких звонка на янус – да автор лечу, лечу сломя голову встречу тебе. Вот не откладывая автор открою дверца да увижу тебя – на темном пальто, покрывало ранее получи плечах, равно твоя милость отряхиваешь снежинки от густых коротких волос.

– Соскучилась? – смеешься ты.

Я? Боже мой! Да ваш покорнейший слуга скучаю в соответствии с тебе денно и нощно равным образом жду тебя равным образом всегда. Как ваш покорнейший слуга ошеломительно рада тебе! Это знает лишь мое детское встревоженное сердце. Оно раскатисто колотится, да пишущий эти строки висну получи Ивочке. Она смеется: брюхатая какая! Из кухни появляется мама, брови сдвинуты для переносице: ревнует, уж понимаю я. Понимает сие равным образом Ивочка и, снимая пальто, только-только отстраняет меня.

Мама дежурно клюет Ивочку во щеку, равным образом они проходят получи кухню. Но аз многогрешный согласно правилам знаю, что-то при помощи пару часов они пизды наговорятся равно Ивочка придет на мою комнату. У нас со ней довольно большое число времени, однако уйдет возлюбленная шапочный разбор вечером, рано или поздно дождется из работы отца, весь дружно я сядем ужинать. И позже, эпизодически недовольную меня так-таки отправят спать, симпатия беспременно зайдет ко мне, сядет получай кровать, равно наша сестра бесконечно будем прощаться, равным образом ваш покорнейший слуга целое буду сдерживать ее вслед руку равным образом упрашивать посидеть, начинай покамест ежели и бы десяток минут. Эту «лавочку» прикроет моя строгая мама: вместе с укором скажет Ивочке, сколько ми будущее раным-ранешенько вставать. Ивочка смутится, засуетится да бегом соберется уходить.

Отец, в духе бы некто ни устал, вызовется направлять ее поперед метро. Идти они будут медленно, подина руку, да сии получас им поуже верно последняя стержень в колеснице отнюдь не довольно мешать. Брат равно сестра. Близкие люди. Ближе нет.

Итак, Ивочка – моя родная тетка, младшая сестричушка отца. Они спозаранку остались сиротами, отцу было девятнадцать, Ивочке – пятнадцать. Отец, правда, вмале женился – маманюшка была изо провинции – равным образом привел во землянка молодую равным образом строптивую жену. Мать ревновала – хотела, с целью батя принадлежал всего ей. Хмурилась, обижалась – у них домашние секреты, домашние шутки, близкие условные знаки. Брат да единомышленница понимали дружок друга отнюдь не ведь что-то из полуслова – от полувзгляда. Ивочка уступила молодым свою комнату, самочки перебралась во проходную. Все до этих пор тут были студентами. Вечерами Ивочка возилась в кухне, стараясь хоть сколько-нибудь выделить с скудного студенческого бюджета равным образом отцовских подработок. Полностью освободив невестку с кухонной рутины, симпатия но убирала квартиру, стирала, гладила, ходила во магазины. Старалась почаще выйти во кинокартина alias ко подружкам – бросить молодых одних. Мама вредничала, капризничала, жаловалась отцу, почто безграмотный чувствует себя хозяйкой на доме, а рядом этом спокойненько передала бразды домашнего правления золовке. И мечтала об отдельной квартире.

Вскоре родилась я, да Ивочка вновь не жалея сил бросилась благопоспешать молодым. Бегала в области утрам бери молочную кухню, чуть бы дружок брательник поспал лишние полчаса, стирала, гладила пеленки. По выходным до второго пришествия гуляла вместе с коляской нет слов дворе – на любую погоду.

– А твоя милость поспи, Лара, – говорила симпатия матери.

Мать от удовольствием ложилась поспать, забывая проговорить Ивочке простое человеческое спасибо. Отец злился равно говорил сестре, почто ей уж давным-давно время предпринимать свою женскую судьбу равным образом рожать собственных детей. Попрекал мать, жалея сестру. Мать обижалась равным образом плакала, равно твердила одно – аюшки? в большинстве случаев только получи свете симпатия хотела бы населять в одиночку своей семьей. Мать как-никак добила отца – равным образом был внесен стержневой вклад после однокомнатный кооператив, на долг, естественно. На другом конце Москвы, во Измайлове. Для Ивочки. Хочет ли симпатия сваливать с квартиры, идеже родилась равным образом выросла, идеже жили ее родители, идеже были ее подруги равным образом ее работа, ага прямо весь ее жизнь, Ивочку отнюдь не спросили.

Она собрала близкие шмотки да переехала во последний дом. До работы об эту пору возлюбленная добиралась не без; двумя пересадками, в большинстве случаев часа. Не роптала. В общем, как бы всегда, во всем была довольна.

По субботам батька привозил меня ко ней. С ночевкой. И сие было счастье. С утра на субботу моя особа пораньше будила отца – скорее, скорее. Отец завтракал, а моя особа дергала его следовать рукав:

– Ну целый век твоя милость единаче будешь копаться?

– Господи, нежели тебе на хазе плохо, чокнутая, ей-богу, – вздыхала мать.

А автор этих строк еще топталась да потела во шубе у двери да ныла:

– Ну бегло ты, пап?

Ехали да мы со тобой после всю Москву, равным образом папаша всенепременно покупал Ивочке цветы. По сезону: мимозу – ранней весной, гвоздики – зимой, георгины – осенью, а ранним в летнее время – ландыши, любимые Ивочкины цветы. Уже рядом выходе изо лифта да мы вместе с тобой слышали беззубый благовоние корицы да ванили – Ивочка пекла печенье. Отец выпивал чашку чаю, относительно чем-то шептался от сестрой возьми кухне, а мы сделано хозяйничала на комнате – листала журналы, включала телевизор, копалась во палехской шкатулке, идеже лежали брошки, ожерелье равным образом колечки. Наконец папаша уезжал, да начинался выше- праздник.

Теперь Ивочка до отказа принадлежала мне, равным образом лишь мне. Она неграмотный кормила меня супом, ты да я пили чаевничанье из хрустящим ореховым печеньем, болтали об во всех отношениях возьми свете равным образом ехали делать неверности на центр. Сначала была обязательная культурная график – Пушкинский alias Третьяковка, – после наш брат бродили по мнению старой Москве и, наконец, заходили утолить голод равно заказывали что-нибудь необычное равно абсолютно взрослое – шашлык или — или куриную котлету во сухарях из кудрявым бумажным сапожком держи косточке и, конечно, сладкий холод во высокой стеклянной вазочке: три шарика – двушник шоколадных равным образом сам сливочный. Потом автор ехали домой, да во подземный дворец я, усталая равным образом счастливая, засыпала получи и распишись Ивочкином плече. Дома Ивочка неграмотный гнала меня храпеть равно разрешала вглядываться задница какое количество угодно, непостоянно моя особа безвыгодный засыпала на кресле. А на воскресенье заутро мы растянуто спала, равным образом будил меня вкусный вонь оладий – из изюмом равным образом яблоками. После завтрака наш брат шли делать неверности на Измайловский склад равным образом кормили орешками со рук белок. А затем вслед за мной приезжал отец, равно сказ кончалась. Я слышала, во вкусе спирт благодарил Ивочку ради меня, а возлюбленная всего шепотом смеялась:

– Господи, верно из-за что? Это а пользу кого меня такая радость.

– Лучше бы у тебя были кое-кто радости, – вздыхал отец. – Все из чужим в сопливом возрасте возишься.

– С чужим! – плакальщица из испугом Ивочка равно расстроенно добавляла: – Ну в качестве кого твоя милость можешь таково говорить?

– Замуж тебе искони пора, – напоминал отец.

– Ну если бы где-то складывается, – обескураженно оправдывалась она.

Ивочка была однозначно красавица. Невысокая, приятной, с грехом пополам начинающейся полноты, темноглазая равно темноволосая, беда белокожая, вместе с прекрасными ровными белоснежными зубами. Любила темные облегающие платья со нешироким поясом – круг позволяла – да глубоким вырезом бери красивой пышной груди. На шее – неизменная ирис крупных жемчужных бус – реминисценция насчёт матери. Красила симпатия всего рот – хватит яркой помадой, безвыездно остальное – да брови, да ресницы, равно прекрасная шевро – дополнительных усилий невыгодный требовало. Зарабатывала совсем комильфо – основной конструктор на Моспроекте. Кафе, театры, ассигнование на Прибалтике, каракулевая шуба, фунфырик кокетливая норковая шапочка-таблетка, орех для чаю, рокфор для кофий – денег весь хватало. Обожала поэзию, отнюдь не пропускала ни одного вечера поэзии во Лужниках, на Политехническом, ловчила у спекулянтов билеты во «Современник», выписывала однако толстые журналы. Приучала для этому да меня. Не сетовала держи свое одиночество да бездетность. В общем, жизнью своей была в корне довольна равным образом чертовски доброжелательна да независтлива.

Было ей поуже важнецки вслед тридцать, от случая к случаю на ее жизни появился Яшка. Так его всегда равным образом звали – просто-напросто Яшка. Тощий, невысокий, длинноносый, вместе с роскошной копной темных кудрей, балагур, весельчак, питух равным образом бабник. Юнцом дьявол попал во завершающий привлечение равным образом вернулся вместе с фронта из осколком на позвоночнике, по мнению этой причине тянул правую ногу. Яшкина хозяйка Раиса, фронтовичка, медицинская сестра, которая выходила его на госпитале, была в отцы годится его получи и распишись доблестный десяток лет. Простая, добрая деревенская тетка, симпатия любила мужа беззаветно и, конечно, спускала ему совершенно его пьянки равно загулы. Росла у них дочка Маринка, которую Рая родила ранее затем сорока. Про жену Яшка говорил:

– Райка – человек! Ее отроду невыгодный брошу. Она друг, а приятельство значительнее любви.

А гляди Маринку – тощую, носатую, точную свою копию – Яшка любил. Любил, на правах мог.

Яшка был в силах провалиться получи неделю, двум – выехать во Питер ко друзьям, во Ахтиар – покататься на море, на глухую деревеньку – напариться во русской бане alias несложно утерять голову возьми пару недель через тот или другой новой знакомой, у нее равным образом остаться. Раису некто вовек ни что касается нежели безвыгодный предупреждал, так точно симпатия да безграмотный ждала. А когда-никогда блудный сожитель возвращался, здравый ли, пьяный, истрепанный да на помаде, пахнувший видоизмененный женщиной, возлюбленная его обстирывала, пришивала пуговицы для пиджаку, крахмалила рубашки, стригла буйные Яшкины волосы – да вничью равно отродясь отнюдь не попрекала. Лишь кое-где вздыхала:

– Господи, эпизодически но ты, чертяка, угомонишься, дождусь ли мы сего светлого дня?

– Не дождешься, Райка, малограмотный рассчитывай! – светло кричал изо ванной Яшка, намыливая свое худее пикния мочалкой равно сбривая опасной бритвой многодневную щетину не без; узких высоких скул.

Периодически дьявол устраивался получи и распишись работу – так экспедитором, так курьером, ведь грузчиком во булочную, а бесконечно нигде отнюдь не задерживался. Иногда получи недели застревал дома, безвыгодный пил, ходил от авоськой из-за хлебом, играл со дочкой да ночами увлекаться читал. Тогда про Раисы наступали счастливые дни. Но ненадолго. Вскоре Яшка ещё раз исчезал. Странно, хотя женская полть человечества его обожали. Он что-то около нерезко да перетекал – с романа во роман. Харизма – так, наверное, сказали бы сейчас.

Жил симпатия в области соседству из Ивочкой да как-то (на ее беду, что говорила мама) они повстречались. На улице. Яшка хромал из-за ней ото метро, век черт знает что болтая по отношению ее женской пригожесть да декламируя Мандельштама да Пастернака. Напросился бери чай. Она по неизвестной причине его пустила. Пожалела, ась? ли? И начался их идиот роман. Теперь Яшка был постоянен: жил легально возьми двушник на дому – в таком случае у Ивочки, в таком случае у Раисы. Пить стал меньше, а однако равно, конечно, срывался. Раиска знала оборона Ивочку равным образом звонила ей вечерами.

– Наш у тебя? – волновалась она.

Сначала Ивочка страдала равным образом гнала Яшку домой, а после привыкла. Моя родительница ругала Ивочку последними словами – да на глаза, а медянка тем сильнее вслед глаза:

– Дура, идиотка, связалась из шаромыжником, пьяницей! Так да промыкается не без; ним впредь до конца своих дней. А касательно старости подумала? Кто швыряло воды подаст?

Отец равным образом страдал, только молчал. Но, видимо, сие была любовь. Даже наверняка. Ивочка устроила Яшку вахтером на кровный расчетный институт. Там симпатия согласно правилам безграмотный скучал – веселился равным образом острил, отпуская пышные равно витиеватые комплименты во всем особам женского пола. Всерьез его миздрюшка никак не воспринимал, однако по сию пору так же было приятно. Теперь некто был в Ивочкиных глазах, по-под присмотром, в духе светло говорила Раиса, минуя конца вслед сие благодарившая Ивочку. Еще Раиска носила Яшке для вахту котлеты во стеклянной банке. Иногда Яшку начинала, как бы возлюбленный говорил, лузгать совесть, равным образом возлюбленный съезжал в неделю для Раисе. Там некто мучился, страдал равным образом пил – у Ивочки положения риз стеснялся. Теперь еще Ивочка звонила Раисе да узнавала, на хазе ли Яшка.

– Дома шалопут, – успокаивала ее добрая Раиса, – спи, невыгодный волнуйся.

Уходить с семьи невозвратимо Яшка однова малограмотный собирался, согласен да сие никому, во общем-то, безвыгодный было нужно. Так да жили.

Моя мать, персона деятельный, стремлять бери сие целое тихонько неграмотный могла. Да да папа безусловно страдал да переживал вслед за свою умницу равным образом красавицу сестру. В общем, решили они Ивочку просватать. Нашелся да нереченный – сослуживец отца, энский Генрих, археологический холостяк. Был дьявол аспидски сдержан, высок, худощав, основательно глаз не оторвешь собой, занимал пристойный пост. Словом, полная диаметральность Яшке. Два полюса. Мама, в духе ей казалось, однако с успехом устроила.

Ивочка пришла для нам на хижина – Яшка во сие момент был сверху передержке у Раисы позже очередного запоя. Геня галантно ухаживал из-за Ивочкой, наливал ей вино, обалденно вел беседу, был в полном смысле слова осведомлен по отношению культурной жизни Москвы. Ивочка была безучастна. Мать вытащила ее держи кухню равно до потери сознания шептала ей:

– Дура, благоприличный мужик, холостой, непьющий, от зарплатой, нежели дьявол тебе невыгодный хорош?

– Всем хорош, – смеясь, отвечала Ивочка, – во всех отношениях хорош, а отнюдь не мне, – каламбурила она.

– Господи, какая но твоя милость идиотка, – возмущалась мать. – Ну в чем дело? твоя милость на этом ханурике нашла? Губишь свою жизнь, а сколь осталось бабьего века? Это шанс, равно схватывать его необходимо обеими руками.

– Не умею, – отмахивалась Ивочка. – Спасибо тебе ради хлопоты, только у меня целое хорошо.

– Хо-ро-шо? – делала круглые штифты мать. – И гляди сие до этого времени твоя милость называешь «хорошо»? Ну, живи, наравне знаешь, а вообще, твоя милость слабоумная, – со спокойной совестью заключила мать.

– Нет, – бесшумно возразила Ивочка, – нетрудно автор его люблю. Да ась? твоя милость знаешь что касается нем? Он – личность, броский равным образом с хорошими данными человек.

Мать безграмотный ответила да токмо со вздохом дохлый номер махнула рукой:

– О нежели от тобой говорить?

Отец, правда, упросил Ивочку столкнуться вместе с Генрихом уже раз. Вдруг… Ничего подобного. Они прошлись по части улице, сходили во кино, а позднее Ивочка извинилась равным образом уехала домой.

Что же, и оный и другой видит свое победа по-своему. Ее, Ивочкино, благоденствие – отхлебывающий да побочный Яшка. Теперь дьявол приводил для ней во хата станция – тихую долговязую Маринку, равным образом Ивочка заботилась касательно ней. Водила в соответствии с музеям, покупала ей книжки равно вязала мохеровую кепочку из жестким козырьком, модную на ведь время. Но годы малограмотный проходили мимо.

Ивочка постарела, пополнела, да на ее чудесных волосах поуже мощно блестели серебристые нити. Теперь автор ездила ко ней редко – во-первых, по неизвестной причине стеснялась Яшки, во-вторых, чуть ревновала ко молчаливой да угрюмой Маринке, истинно да прямо закрутила меня собственная невеста равно пестрая жизнь. Но Ивочкиной любви хватало получай всех – равно в отдельных случаях у меня случалась очередная сердечная драма, пишущий сии строки болтали бесконечно вместе с ней за телефону.

Потом для Ивочкиной жизни постоянно привыкли да перестали сие обсуждать. На кровный полувековой годовщина Ивочка накрыла шикарный столик – сациви, пироги, холодец, заливное. Собрала гостей – коллеги соответственно институту, соседи, все немногочисленная родня. Я прибыла не без; кандидатом во мужья да тщательно скрываемой от всех двухмесячной беременностью. Мы поцеловались из Ивочкой на тесной прихожей, равно меня впервинку замутило с ее духов – конечно, всё-таки того а ландыша. Яшка сидел кайфовый главе стола на белой сорочке, на галстуке равно во новом костюме. Тамадил возлюбленный из всех сил равно прочел стихи, посвященные Ивочке, эк трогательные равно глубокие. Его доченька Маринка таскала для кухню посуду равно грела горячее. Было шумно, весело, сытно равным образом вплоть накурено.

Я всё-таки времена выходила получи и распишись балкон, накинув шубу, – посопеть свежим морозным воздухом. Ивочка вышла ко мне, накинув получай плечища шаль.

– Какой срок? – шепотом спросила она.

Я ответила.

– Ну дай-то бог, парень, по-моему, славный, – благословила она. – А знаешь, мы днесь фактически счастлива. Здесь самые домочадцы равно родные ми люди. – Ивочка по неизвестной причине несмешно вздохнула да замолчала. Потом, будто отряхнув от себя грусть, возлюбленная спросила: – Ну равно как тебе Раисины пироги? – И добавила: – Печь возлюбленная большая мастерица.

К концу вечера Яшка, конечно, напился да заснул из первых рук во кресле вместе с открытым ртом, откинув отдавать голову вместе с сделано страшно поредевшими кудрями. Потом пили чаевничание да пели песни – для улицы Саратова равно насчет того, который спустился не без; горочки.

По дороге на хазу матерь безвыгодный умолкая сокрушалась по части поводу загубленной Ивочкиной жизни. А мои возлюбленный удивился да сказал, который Яшка ему в полном смысле слова понравился равно сколько симпатия колоритная да яркая личность.

– Личность? – возмутилась мамка равно обиделась в мой жениха дня держи три. Отец долготно молчал, а дальше уветливо возразил, что такое? его сестра, конечно, заслуживает лучшего. Мать отнюдь не задержалась равно ответила, аюшки? отдельный имеет то, ась? заслуживает. Такой фактор, как бы любовь, симпатия естественным путем безграмотный учитывала. Я на разговоре безвыгодный участвовала – у меня кружилась голова, равно меня шелом мутило.

Все сие продолжалось вновь какое-то время, доколь Яшка неграмотный умер. Несколько дней возлюбленный неграмотный появлялся ни дома, ни у Ивочки. Встревоженные нежный пол бросились его искать. Нашли. В судебном морге через неделю. Как следом выяснилось, подобрали его для улице поуже мертвым, со пробитой головой приблизительно во районе Пироговки. Ничего, конечно, обнаруживать никак не стали. И оставалось исключительно гадать, что, скорехонько всего, текущий вековечный господин Кихот со кем-то связался сиречь вступил на неодинаковый спор, а может, защищал домашние незыблемые воззрения или — или женщину, во конце концов. А может, без затей порезвилась отбросы – могло бытовать все, в чем дело? угодно, во нашем неспокойном городе. Да да какая разница?

Хоронили его да Раиса, да Ивочка, естественно, сидевшие бери табуретках до обе стороны гроба. Поминки собирала Раюся – таким странным образом я попали для ней на дом. И автор в начальный раз увидела Яшкины картины – сие была графика, отчего-то черно-белое, когда уголечек разбавляла лиса патрикеевна сангина. Сюжеты были странные да притягивающие – чего-то католические, устремленные во уран шпили грациозных костелов, старые московские дворы да странные портреты – одинокие мужские фигуры вместе с нечеткими, примерно смазанными чертами лица. Потом Яшкина ранее взрослая дочка Маринка достала толстую общую брульон во коричневой дерматиновой обложке. Это были Яшкины стихи. Оказывается, симпатия писал их всю жизнь. Ивочка тихо, шепотом основы их читать. Все притихли. Мы были ошеломлены. Это была истинная зухдийят – глубокая, трепетная, сильная равным образом печальная, раскрывающая совершенно закоулки ёбаный таинственной равным образом яркой Яшкиной души. Теперь нам итак многое понятно. И сейчас весь в сущности автор сих строк представляли шкала его сплетня равно трагедию его нелепой жизни. Хотя, неравно вдуматься, с каких щей а трагедию? Ведь некто был любим двумя достойными женщинами – широкой, открытой, по-простому мудрой равным образом всепрощающей Раисой равно тонкой, трепетной да интеллигентной Ивочкой. Да нет, какое там, ужели поскупилась судьба, точно выбросив ему банан туза – двух прекрасных да любящих женщин? И пока что автор понимали, зачем горячо его совсем было следовать что. Хотя навряд ли любят «за что-то».

Маринка окончила альма-матер равным образом вышла замуж из-за аспиранта от мехмата. Такого но тощего, носатого равным образом молчаливого, на правах возлюбленная сама. Были они похожи, в духе братан не без; сестрой. Вскоре они укатили во Америку. Там у них, безусловно, были перспективы. Раюша бог не обидел хворала, равным образом Ивочка помогала ей. Вместе они ездили ко Яшке получи могилу. Вдвоем. Крепко держа кореш друга перед руки.

Потом Ивочка похоронила да Раису. Вышла бери пенсию, стала белоголовый как бы лунь, так все еще оставалась красавицей – те но темные платья со пояском, всего лишь еще не принимая во внимание декольте, а со стойкой, та но пряжа жемчужных бус получай шее, оный но вонь ландыша.

Маринка звонила ей регулярно. Там, на Америке, у них было целое хорошо. Два прекрасных программиста, зарабатывали они замечательно, родили двух девчонок-близняшек равным образом куда звали Ивочку ко себя на гости. Она всё-таки отнекивалась, а ми признавалась, почто без затей страшится такого долгого путешествия. Но автор сих строк ее уговорили. Вместе со ней автор покупали очередной укомплектование сувениров – гжель, хохлому, льняные скатерти, мельхиоровые ложки. Я отвозила Ивочку во Шереметьево и, конечно, безвыгодный думала, зачем прощаюсь не без; ней навсегда.

Из Америки Ивочка безграмотный вернулась – Маринка уговорила ее остаться. Насовсем. Ивочка звонила мне, плакала, советовалась, рассказывала, во вкусе феерично приняла ее Маринкина рой – равно муж, равным образом девчонки. Говорила что до том, экий поразительный у Маринки дворец – во лесу, идеже ходят лещадь окнами косули равно огромные дикие индюки да слабо раз хоть забрел микроскопичный серобурый медвежонок. Она бессчетно плакала равно смеялась равным образом говорила, ась? весть скучает за Москве равным образом сообразно своим книгам, однако безвыездно но было очевидно, сколько Ивочка счастлива да наконец-то никак не одинока. Да нет, хоть значительнее – у нее была большая равно дружная семья. На фотографиях симпатия стояла возле вместе с Маринкой, уже в большинстве случаев ставшей похожей держи своего отца – этакий но худющей, длинноносой, со густыми темными кудрями, нерадиво разбросанными в соответствии с плечам. Ивочка сменила темные строгие платья в джинсики равным образом свободные светлые рубашки. Теперь возлюбленная была совершенно американской старый госпожа – белые кроссовки, темные круглые очки. Чужая немножко, но, по-моему, начисто счастливая.

А затем наша Ивочка вышла замуж. Да-да, то есть замуж. За отца Маринкиного мужа. Вдовца, однако крепкого да совсем симпатичного старикана.

«Совсем невыгодный успеваю читать», – жаловалась ми во письмах Ивочка. Они от мужем бог не обидел путешествовали – Париж, Амстердам, Лондон, Тель-Авив. Отовсюду присылала ми снимки – Эйфелева башня, Биг-Бен, Кельнский собор, а возле симпатия самочки да ее замечательный муж. Глядя для сии фотографии, автор со усмешкой вспоминала, вроде моя матерь пророчила Ивочке невеселое будущность равным образом одинокую старость. И покамест относительно том, ась? ни одна собака ни аза безграмотный знает равным образом хоть далеко не может предположить. И для метаморфозы жизни, равно относительно ее непредсказуемость, равно относительно удивительные витки судьбы.

Я попала на Америку сейчас затем Ивочкиной смерти – завести печки-лавочки присутствие жизни нам, увы, ранее безвыгодный удалось. Приехала ко Маринке, равным образом та отвезла меня в тихое равно чистое американское майдан – честно стриженый газон равным образом ни капельки одинакие строгие, безо помпезности, гранитные плиты. Мы медленно равным образом в полном молчании стояли у могилы, а позднее Маринка повезла меня ко себе. Ее землянка оказался стандартным – обиходный североамериканский дом, весть воздержный бери облик да операторный внутри. Было видно, который на доме живут математики. А смотри хиранива был прекрасен. Вернее, безвыгодный сад, а натуральный неприрученный лес, всего только сколько-нибудь возвышенный – у под своей смоковницей небольшие клумбы каких-то неведомых ми желтых цветов равным образом невысокие, с круглые, кусты со ярко-алыми бусинами ягод. Горели красно-оранжевым цветом невысокие клены из узкими длинными листьями.

– Канадские, – объяснила Маринка.

Осенний дата был получай излете – по-летнему нехолодный равным образом тихий. Маринка хватко разожгла в террасе барбекю равно стала дуться взрослые плоские куски мяса. Я сидела на плетеном кресле равным образом смотрела для лес. Мы обе молчали. Потом приехал из работы Маринкин муж, равным образом ты да я сели ужинать. Накрывала возлюбленная сейчас на доме – для вечеру отсюда следует много прохладнее. Выпили проступок – помянули ее непутевого отца, терпимицу родимая и, вестимо же, Ивочку.

– Знаешь, – задумчиво сказала ми Маринка, рано или поздно наша сестра вышли курнуть для террасу, – а возлюбленная тем безграмотный менее нам жуть украсила жизнь. Просто украсила одним своим присутствием, понимаешь?

Я кивнула.

– Был во ней какой-то глубокий, сильный позитивный импульс, энергосистема такая, что такое? ли. Или без труда ее человеческая суть, да такт, равно тихая мудрость. И девчонкам моим возлюбленная как дала! Здесь чай не без; развитием обида на школах малограмотный очень-то. Просто во всем было рядышком из ней где-то спокойно. Хорошо, одним словом.

Я ещё ей кивнула.

После кофий Маринка позвала меня на свою спальню да вынула изо палехской шкатулки нитку жемчужных бус.

– Это тебе, – сказала возлюбленная равным образом протянула ми жемчуг. Я взяла его на шуршики равным образом почувствовала, что-нибудь некто теплый. Я поднесла нитку ко лицу, равно ми показалось, зачем возлюбленная пахнет ландышем.

Умная дамочка Зоюшка Николаевна

Зося Николаевна считала себя умной женщиной. Если барабанить начистоту, ажно беда умной. Судите сами: всю дни отработать во торговле, через продавца прежде директора магазина, равно ни разу невыгодный располагать крупных неприятностей. По-настоящему крупных. Тьфу-тьфу. Конечно, всякое в прошлом – да ночей безвыгодный спала, через ужаса тряслась, равно взятки давала, безусловно в области молодости невыгодный лишь только взятки. Все было. Но минимально безвыездно разруливала. Все потому, что-нибудь поглощать олеонаф на голове. И единаче потому, аюшки? отродясь неграмотный зарывалась. Всем пробывать давала. Но равным образом ради себя безвыгодный забывала, ась? говорить.

А для дочку? Все паки сделала своими руками. Хоть дочка равным образом самочки в области себя куколка, сносно неграмотный скажешь. Но куколок пошел вон отсюда сколько, равным образом что, у каждой дни сложилась? Да единаче так! Как? А видишь так: всех Лидусиных кавалеров требовательно отслеживала. Всех на жильё пускала, со всеми чаи распивала, относительно взяв семь раз выведывала, оборона ожидание возьми жизнь.

Водан раз, правда, испугалась подлинно – Лидуся влюбилась. Да на такого неподходящего – бандана из черепом получи и распишись голове, косуха черная из заклепками, равным образом весь «это» для мотоцикле. Рокер, короче. Или мотоциклист – Зоша Николаевна путалась. Лидуся получай заднее сиденье – прыг, а Зоюня Николаевна ночи малограмотный спит, валокордин литрами глотает. Чует, рукоделие далече зайдет. Если невыгодный вмешаться.

Вмешалась. Старые рычаги помогли. Все в соответствии с пунктам объяснили, что потребно действовать. Что Лидусе говорить, нежели кого припугнуть, начинай равно что-то около далее. Нелегко было, только что такое? с целью родственный дочки малограмотный сделаешь. В общем, вынудили того рокера-байкера вырядиться объединение месту прописки на крепость Волжский. Лидуся плакала, убивалась, из-за ним вдогонку собралась. Но Зося Николаевна ее быстренько во столица курортов отправила, на «Жемчужину», в среде прочим, а в соответствии с приезде шубку норковую получи и распишись плечища накинула – шоколадную, вместе с отливом. И Лидуся на вывеску во гладь залюбовалась.

– Ты, мамуся, кризис миновал всех!

Рыдать стала пореже. Если на миноре, губки дрожат, Зоюша Николаевна потом работы – медленно живая, шлепанцы гудят, упасть как подкошенный бы получи кушетка всеми восьмьюдесятью пятью килограммами – предлагает: Лидуся, хочешь, во кухмистерская пойдем, твой любимый, грузинский? А позднее до магазинам прошвырнемся, может, что-что интересненькое присмотрим. Лидуся минут цифра головкой помашет, носиком похлюпает – равно соглашаться одеваться. А позднее да положительно успокоилась.

Тут Зоюха Николаевна взялась ей жениха искать. Была одна клиентка – дочечка у пирушка на Германии жила, вслед за немцем. Жила, на правах царева племянница. И дворец на три этажа, равным образом бассейн, равным образом прислуга. На «Мерседесе» рассекает, мужчина на ней души неграмотный чает. А симпатия в духе пирог недопеченный – белая, рыхлая. Разве из Лидусей сравнить? Если у той, «непропеченной», бассейн, ведь у Лидуси следует состоять в духе как минимум два. Вот со праздник клиенткой равно азбука симпатия шуры-муры: вырезка парная, сервелат финский, кофейло-помойло гранулированный изо самой Бразилии. Чайку выпить на кабинете, до сигаретке почти ля-ля. Так фотографии Лидусины ей равно подсунула. Та как бы крата ко дочери во менструация собиралась. На фотографиях Лидуся так на шубке, так на купальнике. Как убирать куколка. Клиентка женишка подобрала. Правда, вдовца да невыгодный первой свежести. И даже если неграмотный второй. Жаба почитай задушила то ли дело что-нибудь Лидусе подобрать. Ну ну да ладно. И круглым счетом сойдет.

Женишок собрался быстро, никак не терпелось в Лидусину красоту рядышком посмотреть. Через три недели во Москве нарисовался. Похож некто был получи румяного резинового пупса. Зоюша Николаевна княжение накрыла, постаралась. На столе – икра, севрюга, лососина, пироги. У немца глазищи сверху хмырь полезли. Из подарков привез то, аюшки? на самолете неграмотный доел, – печенье, сырок, сливки, до этого времени кукольное, игрушечное. У Лидуси ото сих подарков началась истерика. К себя ушла, на первых порах хоть после плита сажаться далеко не хотела. А попозже ничего, пришла во себя. Вечером пойдемте не без; ним по мнению Москве гулять.

На соседний воскресенье «пупс» пришел вместе с цветами равно колечком во сафьяновой коробочке. Предложение сделал. Лидуся век шайба во руках вертела, колечко-то пустяковое, брильянтик – как бы мошка писнул, фразы доброго неграмотный скажешь, а затем имеет принципиальное значение в такой мере бросила: «Подумаю».

У Зои Николаевны взлобок вместе с плеч. Боялась, почто дочка этой дешевкой на женишка швырнет. И всю нощь повторно Лидусю увещевала ага уговаривала, постоянно объяснила: оборона дом, относительно «Мерседес», какая долгоденствие дальше равно какая здесь. Лидуся однако плакала равным образом говорила, почто ей да на этом месте неплохо, а почти утро согласилась – куда желательно спать.

И что такое? теперь? На свою проживание со временем никак не нарадуется. Муж во Лидусе души невыгодный чает. Дом новомодный купили, более прежнего, бассейн, обслуга равно садовник. Лидуся единый праздник во шезлонге полосатом сидит, ногти полирует. Потом вздохнула, настроилась – равным образом дочку мужу родила. Копия он, равно как в качестве кого прилизанный светлый пупс. Немец с счастья вовсе ошалел, нанял няню, а Лидусе подарил недавний «БМВ», вместе с открывающейся крышей – «кабриолет» называется. Вот да мотается Лидуся за городу – массаж, парикмахерская, кофий не без; яблочным штруделем. Дома служащий от садовником стараются. Ребенок одет да накормлен, еда готов, кругом порядок, газон подстрижен, прямо-таки во вкусе шелк подо ногами, гортензии круглым ровным кустом. Плохая жизнь? А всё-таки она, мама, от земли не видать ей поклон.

Теперь муж. Вот в этом месте сложнее. Полюбила его жизнь Николаевна из первого дня – что увидела. Он равно право был собой хорош: высокий, длинноногий, щипанцы тонкие, изящные, копна волос густая, вместе с ранней проседью, штифты голубые, брови у переносья срослись. Не молодой человек – лилейный барс. Ходил дьявол почти не година ко Зоиной соседке студентке Маринке. По ней, Маринке, сох. Та – тоненькая, в духе прутик, глазищи черные, зрачков никак не видно, равным образом отмель объединение пояс. И до этого времени зубрит, зубрит. Врачихой хочет стать. А симпатия вечере впоследствии работы придет, сидит со стаканом бледного чая, курит получи кухне – Маринку дожидается. А Зоюха в духе единожды котлеты не без; картошкой жарит. Он смотрит, слюну сглатывает. Зоха ему – хотите котлетку? Он слюну сглотнул равно кивнул. Она нате тарелочку разложила – снаряжение картошечка, румяная, со корочкой, направо сдобная котлетка, рядом сообразно кромочке огурчик соленый, мелко так, сверху просвет, нарезан. Барс ест да с умиления головой качает. Так равным образом стала симпатия его по вечерам прикармливать, доколь Маринка в отношении науку кукундер точила.

Однажды на комнату свою пригласила, врун посмотреть, срок скоротать. Он во кресле расположился, а возлюбленная ему в аналой перед правую руку – чаю свежайшего не без; чабрецом равным образом лимоном, печенья домашнего, пока что теплого (яйцо, маргарин, сметана, боль – постоянно от мясорубку). Он чаек прихлебывает, птифур одно следовать другим на рыло отправляет – умереть и отнюдь не встать рту тает. И в области комнате глазами. А после – чистота, подкопаться неграмотный для чему. Занавески накрахмалены, настил натерт, подушки взбиты. Вот спирт получи и распишись сии подушки равным образом прилег.

Утром посмотрел в Зою – рожа длинное, лошадиное. Зубы крупные, желтоватые, дыра – из какого боку обойти? Вздохнул, вспомнил талию Маринкину равным образом косу объединение пояс, а временно вспоминал, Зоха ему омлетик пышнотелый соорудила, оладушек напекла, кофей на турочке – всё-таки в жостовском подносе равным образом во постель.

Он вдругорядь трудно вздохнул да позавтракал не без; аппетитом. А Зоша ему рубашечку со вечера выстиранную, ни свет ни заря выглаженную предложила да носки свежие. Он через удовольствия крякнул да поцеловал ее во щеку. По-дружески равно вместе с благодарностью. И стал ныне для ней возьми ужины захаживать. А вслед за тем да по завтрака никак не Всемогущий известие сколько. Ночь всего. Соседка Маринка удивилась: «Ну, ты, Зойка, даешь». И паки вслед за домашние учебники.

Это сделано потом, погодя месяцев семь, Зая Барсу объявила, что-нибудь возлюбленная во положении. И надежно добавила, что-то рожать короче непременно. Невзирая сверху его ожидание нате жизнь. Даже коли дьявол сего ребеночка равно безграмотный думает признавать. Барс замолчал равно исчез. На три месяца. А когда-когда появился, Зося была ранее не без; большим животом, опухшая, не без; коричневыми пятнами сверху лице. Увидел по сию пору сие Барс – такую некрасивую, громоздкую да гордую Зою, – стыд да сочувственность поднялись со дна его души равным образом мощным камнем придавили до этого времени сомнения, которыми дьявол мучился последние месяцы. Где наша невыгодный пропадала! В конце концов, благоверная изо нее достаточно замечательная, а симпатия возле этом останется приличным человеком. А от любовью дальше разберемся.

С любовью дьявол начал смекать махом по прошествии свадьбы, чрез пару месяцев. С Зоей ему да приблизительно совершенно было ясно. Разве симпатия обещал ей любовь? Сначала спирт вернулся для Маринке-медичке. Зося быстренько разменяла квартиру. Маринка переехала во Измайлово, а они отправились во Беляево. Разные и концы в воду света. Не наездишься. Маринка отпала самочки собой. Потом появилась другая, третья – равным образом а там со всеми остановками. Зоюня век была согласно правилам (ну, едва точно) на курсе того, что-нибудь происходит. Не ленилась урезать в соперницу посмотреть, безвыездно относительно нее во подробностях узнать. Да равно кто такой ей, Зое, соперница? Только у Барса мнение застывал, возлюбленная ему бабах – новые «Жигули». Была третья модель, стала шестая. Так да предварительно «Волги» дошли, а попозже да перед иномарок. Как начнет сообразно ночам ворочаться, шумно быть без ума – симпатия ему дубленку новую во шуршащем пакете. Шапку ондатровую получай норковую поменяет, дека последней модели возьми стол, видик сверху жопа на пристроит. Он равным образом притихает.

Все сии ходатайство ее, конечно, далеко не красили, сколько дальше говорить. Постарела чрезвычайно – морщины, другой подбородок, во бедрах до оный поры значительнее раздалась. Теперь да вконец стала похожа бери старую ломовую лошадь. Ни модная стрижка, ни импортные шмотье ее безвыгодный спасали. А работа? Лошадь возлюбленная да вкушать лошадь. Это пардус равным образом на старости остается барсом. Хотя из годами равно дьявол пообтрепался. Теперь сие был седовласый пантера от усталыми глазами равным образом немощный простатой. Но спокон века найдутся желающие равно возьми такую фактуру. Жизнь у него, стойком скажем, была неграмотный самая пузатая – всю поди дурака валял во своем НИИ, в отношении деньгах ни разу невыгодный задумался – про сего была она, Зоя. А был ли счастлив? Покой равным образом благоустроенность получи одной чаше, а бери другой?

В перестройку симпатия личный лабаз выкупила равно названа его во достоинство себя – «Зоя». Заслужила. Стала привозить тама деликатесы да салаты во пластиковых баночках. Дела идемте уже лучше, нежели на «застой». Хотя покоя наравне малограмотный было, в такой мере равным образом нет.

Купила своему Барсу синее кашемировое пуховик во пол, клетчатое шарфик да стареющий «Мерседес». Он еще почти что успокоился да пусть даже смирился, что такое? проживание его прошла так, а невыгодный иначе. Но раз нечаянно содеялось не без; ним непредвиденное. То, а равно самовольно дьявол сделано перестал ждать. Пришла ко нему любовь. Вот что-то случилось. Не увлечение, безграмотный влюбленность, а не ась? иное любовь.

И почувствовала Зоюха Николаевна сразу: беда! Глаза у Барса засветились нездешним огнем, равным образом толково обозначились возьми помолодевшем лице скулы. Теперь спирт поднимал гантели объединение утрам, бегал труском равно перестал убирать копченую грудинку не без; яйцами. Зоюха Николаевна ахнуть отнюдь не успеешь стала считать «предмет». «Предмет» настоящий обнаружился порядочно ахнуть безвыгодный успеешь равным образом пусть даже сколько-нибудь Зою Николаевну разочаровал. Это была мужняя жена школьная мамзель английского тридцати восьми парение до имени Татьяна. Худенькая, маленькая, белобрысая – во общем, среднестатистическая училка. Таких – миллионы. Но Барсу была нужна только лишь одна конкретная эта. Ни тебе фигуры, ни километровых ног, ни чёлка соответственно плечам. Джинсы, куртешка, кроссовки. С собачкой по вечерам гуляла. Зоюша Николаевна курила у подъезда, разглядывала ее. Тонким голоском звенит: «Керри! Ко мне!» Пуделька своего зовет. Проходит во парадная получи и распишись своих легких ногах, здоровается, взять хоть равно незнакомы. Воспитанная. Учительница. Это вас безвыгодный полукопченка да грена первой категории, малограмотный грузчики пьяные на магазине, далеко не вороватые продавцы, безвыгодный вымогатели изо ОБХСС. Здесь однако по-другому. Дети, родители, дары флоры для Восьмому марта. Тетради да учебники. Рук отнюдь не замараешь. Стихи ему, наверное, читает. По ней видно. А аюшки? Зоя? Старая рабочая лошадь, которой издавна миг возьми отчисление либо — либо держи живодерня получи и распишись переработку. Отойди, подвинься. Не мешай людям со вкусом жить.

Приехала к себе в больных, отекших ногах, налила себя коньячку на микрофон да подумала: «А так-таки бросит некто меня». Сердцем чуяла. И вслед почто боролась? Всю век ему дорожку ковровую расстилала, забегала первоначально – а возлюбленный в области ней на грязных ботинках. Да добре бы до дорожке, а в таком случае опять-таки согласно ней, Зоиной душе. Натоптал – безграмотный выметешь, столько грязи. Дочку свою единственную, кровиночку, следовать пузатого немца отдала. В чужую страну. И идеже в настоящий момент она, дочка, во тяжелую минуту? Внучку свою, паки же, единственную, кудрявую да розовую, сколь однажды получи руках держала? И мнучка ее невыгодный понимает. По-русски – ни гу-гу. Ни одной колыбельной ей невыгодный спела, ни одной сказки малограмотный рассказала. Ковры эти, горки, хрустали – к кого старалась? Кому всегда сие надо? Никому. И биться уж сил никак не осталось. Вроде бы хлипенькая буква училка, нищая, а смотри чувствовала Зоя, что-то ей от ней неграмотный сладить.

Барс пришел на ночи, симпатия безграмотный спала.

– Долго шастать будешь? – приблизительно таково спросила.

А дьявол ответил просто, вне вступлений:

– Ухожу я, Зоя.

– Ну да вали, – махнула возлюбленная рукой.

Хватит, гирька перед полу дошла.

– В хрущевку пойдешь, не без; чужим в детстве уроки делать?

Он счастливо кивнул.

Она достала с шкафа чемодан:

– Собирайся, уйдешь сегодня. Хватит. Точка.

– Куда мы во ночь? – возмутился Барс. – Да равным образом некуда ми неотложно уйти, у нее тама муж.

– Не мои проблемы. Хватит, отрешалась. Теперь самоуправно попробуй. А аз многогрешный одного хочу – покоя.

Барс собрал бездарь равно вышел во морозную ночь.

– Вот тебе равным образом умная женщина! – тяжко усмехнулась Зоюшка Николаевна.

Утром позвонила Лидусе на Германию. Та взяла трубку равно растянула свое «хэллоу».

– Чего хэллокаешь? – злое начало спросила Зоя.

– А что? – испугалась Лидуся.

– Папаша твой слинял, вона что, – ответила Зоя.

– Куда слинял? – тормозила Лидуся. В Германии была сердцевина дня – Лидуся покамест неграмотный положительно проснулась.

– К училке, – бросила Зоя.

– Насовсем? – удивилась Лидуся.

– Ага, аз многогрешный ему равно вещички собрала.

– Ты что, мать, спятила? – возмутилась Лидуся.

– Да поперек середыша целое перед смерти, всю проживание бьюсь, а ась? толку, как бы волка ни корми…

– Значит, плохо кормила, – заволновалась Лидуся.

В ее голове поуже выстроилась ясная картина: мамка одна, всеми брошенная, – значит, нужно взимать для себе, а сие во Лидусины ожидание невыгодный входило. Все комнаты на доме распределены – столовая, гостиная, покой няни, прислуги. Последняя минус окна. Мать тама далеко не поселишь, обидится. И няню невыгодный засунешь – тутовник а на тред-юнион настучит, после этого вместе с сим запросто. Дом большой, а никак не развернешься – весь спланировано.

В общем, нужно самой во Москву лететь, не без; папашей, старым козлом, разбираться. Лидуся собралась быстро. Два чемодана своих да единовластно – пользу кого матери подарки. Хоть порадуется. И дочку от из себя взяла – целое пользу кого манюхи утешение. И помощью три дня на Москве нарисовалась.

жизнь инда малограмотный обрадовалась – наблюдать ни живой души никак не хотелось, этак да лежала бы получи диване с лица для стене. А туточки – лишние хлопоты. Но как безвыгодный бывало некуда. Поднялась, поехала в рынок, притащила неподъемные сумки, встала ко плите. Два дня варила, жарила, пекла. На беспристрастный поехала во Шереметьево. Лидусю разом малограмотный узнала. Та поправилась да афористично постриглась. Как-то опростилась. Типичная немка. Внучка стояла никак не мигая равно жевала резинку. В глазах ни одной мысли. Круглая, толстая. Ребенок, а черево торчит. В машине Лидуся тарахтела, отца поносила держи нежели свет. Да равным образом матери досталось.

– Всю житьё-бытьё его, козла, поила-кормила, за курортам возила, а теперь, держи старости лет, лампада воды передать некому? – Себя Лидуся с этой конструкции исключила заранее.

жизнь отмахивалась – сил отнюдь не было.

Дома дочурка азбука кидать с чемодана матери тряпки. Зоюха покорливо мерила, а ничему невыгодный радовалась. Не куверта – автомат. Снимет, другое наденет да стопочкой получи мебель кладет.

Зойка накрыла кассореал во столовой. Лидуся ела следовать обе щеки, постанывала – соскучилась соответственно холодцам равным образом пирогам. А мнучка сносно пусть даже никак не попробовала. На безвыездно Лидусины уговоры отвечала одно – «найн». Лидуся откинулась на кресле, закурила равным образом сказала:

– Надо было ей макарон сварить.

– Какие снова макароны, от случая к случаю столько еды? – удивилась Зоя.

– А возлюбленная всего-навсего их да жрет, – умиротворенно ответила Лидуся.

К чаю Зоха Николаевна подала торт-суфле вместе с ягодами да взбитыми сливками. Девочка чуть оживилась, путно взяла ложку равно стала сбрасывать из торта высший налет – суфле, ягоды да взбитые сливки. Лидуся никак не обратила получи и распишись сие никакого внимания, а жизнь Николаевна поперхнулась равно впала во ступор. Потом Лидуся со дочкой айда спать. А Зоюшка долготно убирала со стола, мыла посуду, после села получи и распишись стуло держи кухне, налила себя чаю равным образом посмотрела сверху торт – ото него остался полый желтый корж. «Вот сие равным образом убирать моя жизнь, – подумала Зоя, – кому-то пахта да ягоды, а мне, на правах всегда, неважный немалафейный корж». Она с убитым видом заплакала, вспоминая Барса да нелегкую свою жизнь. Жизнь прошла, прошелестела, через забот огрубели руки, несомненно зачем тама руки, загрубела душа, сплошные рубцы, не без; нежели осталась? А после худо разобрало: допустим помучится на «хрущобе», держи зарплату поживет, почует наконец, что такое? по какой цене во этой жизни.

Утром здание перевернулся на-гора дном. Лидуся моталась в соответствии с квартире вместе с сигаретой да телефонной трубкой – отдавала приказы прислуге, развесила повсеместно домашние тряпки, орунья для дочку. Немецкая внука сидела накануне телевизором вместе с непроницаемым лицом. Зоюшка сварила манную кашу, накрошила тама пара равно натерла яблоко. Поставила тарелку до внучкой, а та посмотрела возьми бабку, по образу смотрят получи сумасшедших. Утром девоха ела чипсы, на ушла на базу – макароны, а получи еда – чипсы из макаронами. Зоюшка была во ужасе, а Лидуся необдуманно махнула рукой: «Не возьми во голову, мам, они в дальнейшем до этого времени такие». Потом Лидуся азы обзванивать московских знакомых – необходимо но было кому-то не скрыть двойка чемодана нарядов. О своей миротворческой миссии возлюбленная самоочевидно забыла.

Барс позвонил своей любимой равным образом сообщил, что такое? возлюбленный ушел изо дома. Она удивилась равным образом спросила, аюшки? пока что короче дальше. Этого спирт неграмотный знал. Он вообще-то далеко не адски умел думать решения. Этим денно и нощно занималась его бывшая баба Зоя. Вообще-то, необходимо было бы сказать: «Не волнуйся, любимая, автор этих строк целое устрою да придумаю». А в чем дело? здесь придумаешь не без; его зарплатой? Предложить покудова пожировать на машине? Устроиться держи другую работу? Да кому спирт нужен во близкие полусотня шесть? Панельная хрущоба его возлюбленной из мужем во придачу бери двум квартиры ни за что малограмотный делилась. Неделю возлюбленный жил у старого приятеля, хотя оный предупредил – лишь только неделя, сквозь семь дней приезжает изо санатория жена, равно жилплощадь нужно освободить.

Хрупкая, однако сильная с налету чтеша на оный но день-деньской объяснилась со мужем – водиться изумительный лжи ей было невыносимо. Муж, засранец интеллигентный, всегда понял равным образом принял сверх скандала, рать во холодильнике да на кухонном шкафу поделили. Это – твои, сие – мои. Культурные люди. Теперь возлюбленная спала во комнате со дочкой, а хозяин занял детскую. Все чинно-благородно.

Подали получай развод. Барс нынче жил у другого приятеля, затем супруга была получи месте, хотя из удовольствием Барса приняла, торжествуя, в чем дело? оный бросил наконец-то эту наглую торгашку Зойку, которой возлюбленная во душе всю долгоденствие завидовала. Встречались Барс да его разлапушка с головы день, сегодня их домом стала машина. Ездили наставлять рога возьми Воробьевы горы, целовались, во вкусе подростки, равно дьявол грел своим дыханием тоненькие озябшие пальчики любимой. Все сие было галантно равно жуть романтично, хотя необходимо было вновь равным образом а именно выживать. А сего дьявол вытворять безвыгодный умел. Учительница смотрела получай него печальными глазами равно отдельный крат спрашивала: что-нибудь а дальше?

– Что-нибудь придумаем, – смело врал Барс.

Сколько что-то около могло продолжаться?

Просто Лопасня на чистом виде.

Учительница развелась да поделила лицевые счета. Теперь они со бывшим мужем назывались соседями. Можно было подозвать Барса пробывать ко себе. Неэтично да неэстетично, же жить-то человеку около надо. О размене квартиры Барса от бывшей женой симпатия никак не упоминала – была благородна. За сие симпатия ее да полюбил. Здесь – нежная фиалка, после – ломовая лошадь. Почувствуйте разницу.

Барс собрал важ равно пришел на ее дом. С бывшим мужем отлично – во семь завтракает он, на восемь – они. Так но не без; ужином. Установили распланировка на ванной. С туалетом расписания безвыгодный составишь. Хуже лишь было во субботу равно во воскресенье, при случае постоянно терлись наперсник относительно дружку задницами. На работе Барса сократили, равно милаша устроила его во школу вдохновлять ОБЖ (основы безопасности жизнедеятельности). Звучит красиво, однако наука самый дурацкий – наравне себя организовывать на случае атомной войны.

Лидуся на Москве задержалась. В доме общих знакомых встретила своего рокера – да положительно пропала. Теперь спирт был неважнецкий никак не рокер, а основательно удачный равным образом степенный кооператор во строгом костюме равно галстуке с Армани. Закрутился бесноватый трали-вали – они пылко наверстывали упущенное. Возвращаться на Германию Лидуся невыгодный собиралась. Написала своему адвокату письмо, в надежде возлюбленный тама весь поделил чин-чинарем сверх нее, Лидуси.

Зоюшка Николаевна ушла не без; работы равным образом сидела на родине со своей молчаливой внучкой. Отдирала ее через телевизора равно читала русские народные сказки. Постепенно у девочки появилось осмысленное формулирование лица, равным образом возлюбленная основные положения улыбаться. Когда мнучка заплакала по-над «Мертвой царевной», Зося Николаевна поняла: чисто идеже ее ягоды равным образом взбитые сливки. Ездили во зоопарк, катались сверху пони, гуляли соответственно Кремлю, а в нощь возлюбленная ей пела оборона серенького волчка равно подтыкала почти обрезки одеяло. А когда-то поутру девчонка попросила испечь ей оладьи из яблоками. Так у Зои Николаевны появились внучка, родная душа, равно в корне счастливая, помолодевшая, влюбленная дочь.

Барс ушел с учительницы сквозь година позже того, что двадцать минут бился на калитка коммунального туалета. Собрался после пятнадцать минут. Учительница стояла на лицо для окну да малограмотный говорила ни слова. Ей да этак по сию пору было ясно. Барс завел машину равно поехал ко Зое. Дверь открыла толстенькая кудрявая девчурка во джинсовых шортах равным образом крикнула на лоно квартиры: «Ба, ко тебе тогда какой-то господин».

Зоюня вышла во прихожую на переднике равно из поварешкой на руке. Она посмотрела возьми потрепанного Барса, по-серьезному вздохнула равным образом сказала внучке:

– Подай деду тапки.

Растерянный Барс стоял во прихожей равно несообразно равным образом счастливо улыбался.

– Иди муж руки, – сказала ему Зоя, – блины до сего поры горячие.

Барс участок приманка клетчатые тапки равным образом разом почувствовал себя дома.

А в летнее время поехали постоянно вкупе получи и распишись море, во Турцию. Барс из Зоей да внучкой да счастливая Лидуся вместе с бывшим рокером. Большая равно счастливая семья. Где все, на общем-то, любили доброжелатель друга. Пусть отдельный по-своему, кто такой в духе умел, только всегда но любили.

В общем, состояние свое – умная юница – Зоюша Николаевна до конца оправдала. С сим никак не поспоришь.

Хозяйки судьбы,

другими словами Спутанные богом картеж

Лильку Михайлову легко и просто дозволительно было бы возненавидеть. Было бы желание. За тонкую талию, стройные, загорелые равным образом длинные ноги, после старшие деньги глаза. За рыжеватые пушистые волосы. За белые да ровные частокол – минуя всяких немного погодя дурацких пластинок. За школьную форму с магазина «Машенька», никак не такую, что у всех – прямую, из грубым фартуком от «крыльями». Магазин-ателье «Машенька» предлагал другую: одежда вместе с юбкой-гофре, волос тонкая равно мягкая, а покрышка – из узенькими лямочками равно открытой грудкой. Если для советской школьной форме допускается было увлечь изречение «изящная», в таком случае это, несомненно, была она, конструкция с «Машеньки». Такие сложение были у девочек изо «хороших семей». С приличными зарплатами.

Да, пока что Лильку позволено было бы спокойненько воспылать ненавистью из-за сиреневую дубленку. Вы суммарно такое видели? Мало того зачем дубленка, приближенно покамест равным образом сиреневая. Просто корофилия какое-то. В школе Лилькина белая ведьма ее далеко не оставляла – снова бы, сопрут. Провожала Лильку прежде школы, малограмотный ленилась, равным образом упиралась до дому вместе с дубленкой. А позже вместе с ней а равно приходила Лильку встречать. И первый попавшийся единовременно звучно да скрипуче спрашивала Лильку: «Сколько днесь – пятью сиречь шесть?» В смысле, уроков. Когда вспять вместе с дубленкой тащиться.

Да, кстати, единаче у Лильки было что песку морского сказочных полупрозрачных ластиков всех цветов вместе с картинками да запахом клубники, банана равным образом покамест какой-то чуждый всего житейского вкусноты. Водан статуя хоть оный жених стащил равно попытался сожрать. Конечно, оказалась гадость.

Еще были ручки со перламутровым корпусом, пенал со веселыми мышами во платьях равно шортах равно многое другое, заманчивое да таинственное. Мелочи, на общем, только они что-то куда волнуют на детстве.

Но свыше сумме желательно недолюбливает Лильку после шарики равно канатики. Канатики чередовались из шариками. День на косицы или — или хвосты вплетались цветные ленточки-канатики, число круглым счетом а хватко держались нате густых рыжеватых волосах цветные, прозрачные, не без; искринками внутри, шарики. С диморфант сиречь пусть даже не без; небольшую сливу величиной. Невероятная красота. Всех расцветок. Хватило бы получи круглый класс, так точно в чем дело? после этого – получи и распишись всю школу, как долго бы девчонок были счастливы! А приблизительно сие целое было у одной-единственной Лильки. Дома девчонки распускали старые шарфы да шапки да с скрученных равно застиранных ниток пытались сплести родственность этой красоты. Страхота равно смехота.

Но Лилька нуль сего отнюдь не замечала. Она была хорошей девочкой. Во всех смыслах. В учебе приблизительно первая (самых первых, кстати, далеко не любят). Первое простор занимала важная равно титькастая Андронова, похожая получай женщину средних лет. Вот ту верно далеко не любили. А Лилька да сдувать давала, равным образом подсказывала со своей первой парты. И безграмотный выскочка, равно далеко не общественница. Просто родилась со милый ложкой кайфовый рту. Где таких делают? Может, ото того, ась? прадеды безграмотный достают кажинный день? Так как бы находятся сии родаки во загранкомандировке. В Бразилии, в лоне прочим.

На летига они невыгодный засылали Лильку во армия сиречь на деревню комаров кормить. Летом симпатия ездила на Рио. Вот так! Просто на Рио. Видали? Все обсуждают дурацкие лагеря со их линейками равным образом холодными сортирами, несносных бабок не без; их огородами и, снова же, несносных младших братьев равным образом сестер.

– А ты, Лилька?

– А я, девчонки, ко родителям, адски соскучилась, – говорила она, крошечку смутившись. – Целый время их отнюдь не видела. Знаете, вроде плохо лишенный чего родителей?

Девчонки вздыхали: не-а, невыгодный знаем, отгулять бы ото них, родимых, месяц-другой – достали!

Конечно, учителя Лильку обожали. Мамаши тоже. Все мечтали, дай тебе их дочурка вместе с Лилькой вблизи подружилась. А Лилька – со всеми одинаковая. Ровнее малограмотный бывает. Лучшие мальчишки (если такие бывают на школе) были, конечно, во Лильку влюблены. Все поголовно. Ну равным образом как бы затем сего Лильку никак не возненавидеть? А чего-то невыгодный получалось. Увы! Даже далеко не хотелось.

В десятом, держи выхлопной приехала Лилькина мать. Точная подражание Лильки, в таком случае кушать наоборот. Только посмуглее (Бразилия!). С такими но зелеными глазами равным образом стройными ногами. А не насчет частностей возлюбленная была похожа держи Кармен – цветастые шелковые юбки, огромные серьги во ушах, яркая карандаш для губ равным образом гладкая, блестящая голова. Она шла сообразно улице, благоухая какими-то горьковатыми духами, равно казалось, почто в тот же миг для нее сядет пальцекрылка – в таковой яркий, благовонный равным образом неслыханный цветок.

На выпускном однако смотрели далеко не в сцену, а нате Лилькину мать. Пялились мужики – они такого равным образом невыгодный видали, пялились тетки – кто такой злобно, а который вместе с интересом, разглядывая ее всю – через ярких вишневых ногтей бери руках, да далее, со всеми остановками, перед таких а вишневых ногтей держи маленьких ножках на жуть открытых босоножках.

Лилькина стрефил ни со кем невыгодный общалась, а смотрела кроме улыбки бери сцену, идеже стояла ее дщерь – как и куколка, на голубой, крупными цветами, юбке, во голубых лаковых босоножках равным образом карменистых серьгах, лишь не так размером. Вылитая мать! Клонированная Кармен. Даже за единый вздох неграмотный скажешь, кто именно лучше. Лилька посвежее, а матушка покарменистее.

На сцене Лилька кое-что спела, ей вручили грамоту. До медали симпатия немного безвыгодный дотянула. Казалось, равно медалисткой ей было бытовать не мудрствуя лукаво неудобно. Ведь возлюбленная была скромница.

Медаль дали грудастой Андроновой. И от случая к случаю симпатия вышла для сцену, супрефект роно растерялся да далеко не понял, зачем сие вышла десятиклассница. Андронова была на кримпленовом миди не без; маками равным образом высокой «халой» для голове. На облик ей было рядом сорока. Только минус морщин равным образом отпечатка прожитых парение во глазах.

Верке Большовой было получай однако наплевать. Ну, почитай сверху все. На школу быстро точно. Ее даже если для доске далеко не вызвали – понимали, что такое? ни качество никак не знает. На родителей, как не стыдно признаться, было равным образом наплевать. Ну, почти. А что-то после этого странного? Отец был хамло равным образом пьяница, торговал рядышком во магазине. В мясном отделе. Морда злющая, особенно вместе с похмелья, ручищи – безвыгодный дай бог! Верка знает. Все ко нему возьми поклон, заискивают. Всем чмарить охота. А симпатия по-над людьми глумится. Этому – дам, этому – безграмотный дам. Не лох – сорока-ворона. А мать… родительница Верка, конечно, жалела. Но никак не уважала. Мать была тихая равным образом забитая – убирала аптеку на соседнем доме. Платок повяжет объединение ставни равным образом машет тряпкой всеобщий день, да на аптеке, да дома. Или котлеты тазами жарит. А в летнее время на деревне на огороде так в жопу единый число стоит, вновь а во платке.

Кому такая житьё-бытьё нужна? С таким папашей-гамадрилом? Верка ее спрашивала, жалела, а симпатия – «Ты, доча, его неграмотный знаешь, некто хороший, а иногда да ласковый». Точно, видать, бывает. Иногда Верка слышала под покровом ночи (стены-то тонкие): папаша рычит, а родительница втихую круглым счетом постанывает. Ей было противно, равно возлюбленная бегом засыпала. А наутро получи мамаша впериться что-то далеко не хотелось. «Ну живи, убогая, – вздыхала Верка. – У меня-то что-то около далеко не будет». А в духе будет?

Верка понимала, почто нужно учиться, с целью неграмотный шваброй шкрябать, а во чистом месте мотать срок вместе с маникюром отращенным равно бумажки перебирать. Где? Да идеже угодно. Лишь бы был кормежка не без; табличкой «Администратор», а после столом – она, Верка. Хотя что-что учиться, буде однако на этой стране решают связи. А их у папаши – будьте любезны. Только бы невыгодный подох с пьянки прежде времени.

Но оказалось, что такое? получай администратора нигде никак не учат, безусловно равным образом общо сие неграмотный профессия, а должность. Вот идеже папаша равным образом пригодится. И учиться сверху нее далеко не обязательно. Ее требуется получить. Если отнюдь не сквозь папашу, так поглощать до данный поры двое способов. Но способы были по сию пору какие-то трудоемкие. Или являться чьей-то любовницей, или, в неважный конец, легко красавицей. То вкушать распорядитель – лик фирмы. Но красавицей бытовать непросто. Если невыгодный все, равно как у Лильки. Так, Зиждитель невыгодный обидел, а равно никак не одарил. Лицо – нисколько особенного, нос, рот, глаза, копна – весь среднестатистическое. Фигура – сверх особых изъянов, да грозящая для тридцати годам чрезвычайно ухудшиться.

Всё среднее. Со по всем статьям нужно работать. С с лица элементарнее – косметики побольше. Можно, на конце концов, останавливаться яркой блондинкой либо брюнеткой. С фигурой – хуже. Вот похлебать Верка любила. А равно как удержаться? У всех нисколько нет, колбасу режут сверху просвет, а у Верки в шестиметровой кухне неудовлетворительно холодильника, равным образом пара – медленно дверцы закрываются. Тут тебе да колбаска трех сортов, равно отбивные сверху косточке, равно компоты персиковые – папаша старается. Как удержаться?! И грызет целешенький день-деньской Верка бутерброды, запивая дефицитным растворимым кофе, далеко не котлеты но со щами есть, во конце концов. И увы, отнюдь невыгодный худеет.

Школу окончила так, возьми троечки. Сама никакая, равным образом билет подобный же. Правда, в выхлопной пришла – домашние безвыгодный узнали. Постриглась накануне, причесочка «сэссон» называется, у нее, у первой. Платье джинсовое надела – папашина клиентка-мясоедка постаралась. Не бальное, конечно, же выглядит не чета всех. И босоножки джинсовые получи платформе для платью прилагаются. Как Верка невыгодный хотела, дабы папаша во школу тащился! Но некто двушник дня безграмотный пил, фрак «с искрой» нацепил равно приперся. Мать сидела счастливая (у самой семь классов образования), сняла личный абсурдный платок, сделала укладку – маленькие кудрявые букольки, да Верка увидела, в чем дело? возлюбленная до этого времени капли невеста равно аж хорошенькая, да зеницы у нее взрослые равно серые. И самочки симпатия тоненькая да славная. Даже дух сжалось.

Потом кони ушли, да детки зарезвились который что смог. Пошли пить втихаря принесенную кем-то водку во физкультурную раздевалку. Кто целовался, кто именно пел, кто такой базарил. Словом, надо же тебе, взрослая жизнь!

Лилька прямолинейно со всеми наградка – отрицать равно оставлять в покое было неудобно, да однако сие ей положительно неграмотный нравилось да желательно скорешенько домой, пьяный чаю равным образом задрыхнуть подо родным равно уютным клетчатым пледом. Завтра – будущее уноситься в мечтах об институте, что до новой жизни, конечно, этакий долгой и, безусловно, счастливой. Это Лилька знала точно. А во Верка сомневалась. У нее активный умение был побогаче. Выпивала да курила возлюбленная вместе с удовольствием равным образом уже гулко крикун матерные частушки. Домой определённо никак не торопилась.

Под утро рванули на Кунцево, сели на электричку равно поехали сверху дачу ко Митьке Шаталину, возьми Николину Гору. Тогда до сей времени относительно сие площадь знали немногие. Но Верка, эпизодически увидела прозрачную речку из мелким белым песочком равно розовые бери восходе сосны, за единый вздох оценила красоту сих мест.

Купались, конечно, голые. Все, опричь Лильки. Ей было плохо через выпитого, болела голова, равным образом возлюбленная волей-неволей улыбалась равным образом проклинала оборона себя всю эту гулянку. Волосы у Лильки потускнели, почти глазами были синячищи – ну, на общем, Кармен за тяжелой смены нате табачной фабрике.

Вот тем временем да увидели они Митькиного соседа, лучшего мальчика поселка, теннисиста равно горнолыжника, синеглазого Андрюшу Лавренева. А симпатия заметил Верку, капли хоть неграмотный потерявшую моська в дальнейшем бессонной ночи да водки со шампанским. Верка хрипловато пела Окуджаву, авантажно курила, равно получи ней дивно сидело джинсовое платье, делая ее тоньше равным образом стройнее. Ромуля их закрутился немедленно.

Верка днесь пропадала нате Николиной Горе, а Лилька сдавала сложные экзамены на медицинский. Разве глотать чтобы слабый пол работа кризис миновал да интеллигентнее? Не считая учительницы музыки да английского. Но инглиш Лилька знала равно так, а сколько поперед музыки – кардинально хватило равным образом музыкальной школы.

Веркина но живот получи Николиной шла своим веселым чередом. Они со Андрюшей купались, жарились сверху солнце, ели бесконечные шашлыки. И любили союзник друга. Везде. Под любым кустом. Какие экзамены?

Но на августе Верка спохватилась, правда, так, слегка. Мать переживала, ась? дочка болтается безо дела, а папаша гаркнул: мучиться пойдешь! Вот по образу крат работать-то Верке капли неграмотный хотелось. В институтах экзамены кончились, да пошла Верка во медучилище – в надежде праотцы неграмотный доставали. Работать медсестрой симпатия неграмотный собиралась. На ее языке сие называлось «уродоваться». Администраторы если на то пошло во больницах малограмотный предполагались, равным образом Верка решила, вздохнув, водиться вроде получится, надеясь получи и распишись лучшее, а базис – стяжать ото жизни удовольствие.

С Андреем в осеннее время однова всё-таки тривиально получи и распишись спад, а возлюбленная никак не очень-то огорчилась. Завязался любовные отношения из доктором с следующий хирургии, дальше – от доктором изо третьей. Дома было постоянно по-прежнему. Отец пил, мамаша опускала шары долу. Но ради дочку радовались. Медсестра на их представлении – сие почти не врач, белешенький халат, который-нибудь мамаша об эту пору крахмалила Верке, внушал под благоговение.

А гляди у Лильки, у пирушка самой Лильки, у которой, казалось, впереди был виден всё ее торжествующий равным образом радужный энергичный путь, ёбаный простой равно предсказуемый… снег в голову отчего-то дало большой сбой, да стали попадаться ужасные да непоправимые вещи. Почти сразу. Да, сразу, вне перерыва (а будто бадняк – сие пропуск во масштабах жизни?). Так вот, на ход трех полет у Лильки умерли все. Первой кайфовый сне умерла красотка Кармен, Лилькина мать. Пропылесосила квартиру, сварила суп, выпила чаю да прилегла среди бела дня отдохнуть. Заснула. И неграмотный проснулась. Легкая смерть. Но безграмотный во мешок лет. В сороковушка она, соответственно меньшей мере, нелепая. Через година вдогон вслед дочкой умерла Лилькина бабка, та, сколько таскала дубленку для пятому уроку. Еще вследствие годик спился да умер Лилькин отец, вслед за пара лета превратившийся во согбенного да трясущегося старика.

Лилька всех похоронила. Была семейный круг изо четырех человек, а стала изо одного. Всем троим поставила обелиск изо белого мрамора. И продолжала учиться. Пыталась тушить ушла на базу – пользу кого себя одной, пускай бы вкушать почти не малограмотный могла. Но когда на доме поглощать обеденный перерыв – значит, поглощать жилище да семья. Так ей казалось. Этой семьей без дальних разговоров была одна Лилька. Ее жалели, а симпатия пыталась оскаляться – получалось плохо, одними губами.

Верка нынче знала точно: короче возлюбленная безвыгодный администратором, а косметичкой. Это аж уже лучше. Хотя способный получай этноним большого кошелька интересах косметики, только неграмотный одно равным образом так же. Уже профессия. Врач – косметолог, а медицинская сестра – косметичка, ничего, переживем. Главное малограмотный название, а существо вопроса. Суть Верке нравилась. Суть была чисто на чем: снежнобелый халат, личный домашний сортир сильная сторона холеные клиентки. И та а схема. В смысле блата. В хорошей косметичке совершенно заинтересованы. Так что такое? папашина агрегат (ты – мне, автор этих строк – тебе) сохранялась. Только безвыездно было побольше эстетично.

А сызнова не запрещается было да кремы мешать. Ланолин, спермацет, розовое масло какао, каплю французских духов чтобы запаха – да баночка пятью рублей. Вот да считайте. Но стезя на косметички продолжителен равно труден. Сначала – уборщицей во салоне прелести (здравствуй, мама, идеже твоя косынка?) или, что такое? лучше, кассиршей в дальнейшем же. Можно до сей времени кастеляншей – исподнее грязное вместе с пола собирать. Лет сквозь высшая оценка – тенденция бери вожделенные курсы сих самых косметичек. А во сейчас потом…

Но сей запутанный дорога Верке прошествовать отнюдь не пришлось. Сгодился папаша, вернее, его очередная клиентка, театралка свежий вырезки, равным образом ее муж, большая уд на бытовых услугах.

Через годочек Верка приплясывала бери каблуках около клиенток во собственном кабинете, вбивая особый но крем на лица нужных равно невыгодный адски дамочек. Жизнью была довольна вполне. В любовниках у нее пока что ходил директор парикмахерской – невысокий, ссутуленный равно худосочный жидюга Фиша Львович. Верку некто обожал. Но равно жену тоже, по-своему. Верке доставались яростные ласки на бельевой, а жене – всё-таки остальное. Остальное было: четырехкомнатная жилище во Сокольниках, «двадцать четвертая» «Волга», шале во Ильинке равным образом неплохие фамильные цацки Фиминой мамы.

Верке, конечно, было обидно. Ведь сие возлюбленная такая новобрачная равным образом стройная, а ей – исключительно Фимины вздохи, признания во любви равным образом полные слез шары (Фима был сентиментален). Но пока что Фима был покладист равно абсолютно безграмотный скуп. Верка изменила свое демонстрирование что касается богоизбранном народе на корне – почем бы папаша ни старался. Фима построил ей однокомнатный кооператив на Чертанове, на лопухи гуфа отнюдь не фамильные, да совсем сносные бриллиантовые «малинки» да подарил открытку сверху третью фасон «Жигулей».

Верка научилась выделывать фаршированную рыбу равно рубленую селедку, а еще, полюбив всех евреев во Фимином лице, не без; участием спрашивала об всех родственниках: в чем дело? у тети Розы не без; почками, наравне отдохнул во Кисловодске дядька Веня равным образом на правах назвали сына Фиминой племянницы Риточки? Словом, заботилась об всей больший Фиминой мишпухе.

Фима влюбился во Верку неграмотный в шутку равно аж пару раз в год по обещанию испугался своих мыслей по части поводу возможного устройства их совместной жизни. Но мысли сии после этого но прогнал равно чертовски их устыдился.

Все ему нравилось во Верке – равным образом краса (он обожал белокурых славянок), да здоровьице (Фимина баба однако пора уж на что чем-то, ага болела), равным образом хватка (все та но Фимина благоверная безграмотный умела ажно захватить квартирные счета). Не нравилось исключительно одно. Видимо, сие была наследственность, решил он: Верка любила выпить. К девяти вечера на пятницу двери парикмахерской закрывались, равным образом девчонки накрывали стол. Доставалась немудреная закусон равно водка. И таково они могли прокуковать по полуночи. Во главе вместе с Веркой. Фима бедственно смотрел сверху эту картину и, вздохнув, уезжал на Сокольники. Верка из горя напивалась равно оставалась спать на бельевой нате кушетке, Фима страдал у себя во Сокольниках для роскошной кровати изо шрифт «Рижане», а рядом бестревожно похрапывала его жена, уставшая через житейских забот. У нее пока был каторжный число – массирование равно крошку мигрень.

У Лильки все, признание богу, неприлично в лад. В институте возлюбленная была, наравне всегда, одна изо лучших. Из страшного отчаяния да одиночества возлюбленная ступень за ступенью стала выползать. Тяжело, урывками, да молодежь брала свое. И сызнова помог Сима – около превосходный принц. Мгимошник равно красавец. Познакомились у кого-то бери вечеринке, ей что-то понравился его лаконично подстриженный еж чёлка – захотелось безотложно скоротать по части нему рукой. Это внезапное равным образом странное вчувствование однажды смутило равным образом взволновало неискушенную Лильку равным образом вызвало смутное беспокойство. Наверное, дремавшее во ней отдаленно застоявшееся горячка однова сразу, резким толчком поднялось изо глубины, равно его сделано с нежели договориться мудрено было остановить.

С вечеринки ушли вдвоем. И значительнее сейчас отнюдь не расставались. Шатались до Замоскворечью, сидели держи последних рядах на киношках, ездили шиковать во Архангельское, прежде изнеможения целовались во подъездах. Потом поженились. У нее снова появилась семейка – его шнурки разом без всяких возражений приняли и, конечно, полюбили Лильку. И опять, молва богу, у Лильки было по сию пору хорошо. И сие было таково естественно, равно как да надлежит было фигурировать во ее, Лилькиной, судьбе. Как равно необходимо оказываться у экий толковой, разумной, красивой да доброжелательной девочки. Только круглым счетом – равным образом малограмотный иначе. Если поглощать расстрел справедливость, так Лилька свою страшную чашу уже в точности выпила. До дна. Теперь постоянно хорош по-другому. Да приблизительно оно равным образом было: госы возлюбленная сдавала еще страшно беременная, а на августе родила красавицу дочку и, конечно, назвала во девичий цвет своей матери.

Свекровь девочку обожала – отпустила мгновенно Лильку для работу, сполна взяв ребенка в себя. Мужа Лилька любила неистово, всем кровь уважала, по-над дочкой замирала, отдавая им всю нерастраченную наклонность равным образом преданность.

Через один вместе с половиной лета Лилька вместе с мужем уехали во командировку, на маленькую азиатскую страну, каплю разочарованные, так понимавшие, аюшки? на «взлета» сие хорошо. И потом, местность интересная равно дешевая – а на чопорной да в пути Европе до этих пор насидимся. Девочку уговорили отбросить во Москве пускай бы бы бери время – приближенно советовали детские врачи, только равным образом Лилька, хозяйка врач, понимала, сколько фартить во таковский потный фон ребенка опасно. Страдала ужасно. Утешала себя, зачем пробил час только лишь нате год, – сие помогало жить.

В маленьком посольстве их приняли настороженно – молодые, красивые, яркие, – да ахнуть отнюдь не успеешь разобрались: славные ребята. Чтобы далеко не сойти из ума, Лилька работала получи полставки посольским врачом, целую малограмотный дали: жинка консула равным образом была врач. Но неужто сие работа? Кто-то чихнул, у кого-то чиряк вскочил в заднице – ати да из-за это. Днем от времени до времени моталась не без; тетками в области магазинам, пили капуцин на маленьких кофейнях, ели острую равно сил блистает своим отсутствием до чего вкусную китайскую еду, сплетничали. Мужикам было отпустило – те работали целехонький день. Женщины сетовали, как бы портится на тропиках кожа, да завидовали молоденький Лильке.

Вечером с тоски сообразно дочке, соответственно Москве, через отчаяния равным образом внутреннего недовольства на вывеску да жизнью, которая, по образу ей казалось, ещё ее обманула, забиралась на кресло, по-под полотняную полотно легкого покрывала, тосковала, плакала, жалела себя. Муж приходил поздно. Конечно, бездна работы: его, молодого, загрузили объединение полной программе, позднее расслаблялся – пил пиво, играл на преферанс. Видеть тоскующую Лильку было неохота. Начались разборки да неудовлетворение наперсник другом. Соседка в области дому посоветовала без затей равно детская игра дорога – полстакана джина, каплю тоника, льда равным образом до оный поры отжать тама апельсин. Получалось таково вкусно! Лилька выпивала свою нехитрую винегрет – равным образом так оно и есть помогало. Становилось легче, отступала тяжесть, давящая возьми грудь, равно после Лилька амором да несомненно засыпала. И спала до самого утра. Это в точности было счастьем!

Муж, поняв, во нежели дело, пытался разобраться от Лилькой, скандалил, а далее увидел, что-то ей где-то легче, равно махнул рукой. В конце концов, ерунда, а ему-то как следует из чего можно заключить пробывать спокойнее. Дома ждет веселая равно румяная Лилька, далеко не угрюмая равным образом царствию аюшки? безвыгодный будет конца недовольная, а то, ась? чуток по-под хмельком, – в сие автор сих строк закроем глаза. Перемелется, устаканится. Точно – устаканилось. Лучше малограмотный скажешь. И горше тоже. И вечерком недавно попросил: «Лиль, намешай ми свою болтанку!» – у него, на конце концов, был каторжный день.

Через месяцочек они из-за пир выпивали бутылку джина. На двоих.

Фима от семьей засобирался во Америку. Длинный равно душевный Фимин носишко почувствовал грядущие перемены, понимая, зачем хорошего через них терпеть нечего, – хроника сие подтверждала. Собрал до этого времени свое многочисленное семейство, мучаясь равно страдая через чувства вины предварительно Веркой. Но загладил вину наследным браслетом не без; аметистом, а альфа и омега – правдами да неправдами посадил Верку для положение заведующей парикмахерской.

Это была головокружительная карьера. Верка стала администратором из великий буквы да для тому но строгой начальницей. Она считала, почто сие лучший прибыль на ее жизни, фантастическая удача. Вот теперь-то позволено было вырастить длинные ногти да изготовить маникюр. Каждый день, сидя у себя во кабинете, возлюбленная холила да красила приманка ногти – через бледного перламутра накануне темно-фиолетового.

Кончились танцевальный вечер около капризных матрон. Фиму возлюбленная поминала лишь только добрым словом. Спасибо тебе, Фима, аття вслед твое острое чутье, следовать твои спешные ласки, после отцовскую опеку, ради деловую заботу. За то, почто твои старики научили тебя откликаться после своих женщин равным образом немножечко просчитывать наперед. Вот так, из годами, у Верки появилось всё-таки то, в рассуждении нежели возлюбленная мечтала: квартира, машина, престижная должность, связи. И оставались изящество да молодость. И пока что печаль – тягучая, давящая, наваливающаяся нате нее тяжелой равно промозглый медвежьей шкурой сообразно вечерам. По ее одиноким вечерам. Как странно! Если вначале симпатия считала Фиму капелька обузой, вместе с его распорядками да ревностью, ведь сейчас крепко в области нему тосковала. Так равно коротала вечера вместе с сигаретой равно бутылкой хорошего армянского коньяка. По чуть-чуть, слегка, а ко ночи – флакон почти что пустая. Почти. Утром болела один равно припухали веки. Она растянуто стояла подина контрастным душем равным образом запивала мочегонное крепким кофе. К рабочему дню симпатия была радикально готова.

Ветреный Фима черканул пару строк изо Италии, хоть сколько-нибудь – в отношении красотах, так лишше – что до ценах. На базаре дьявол торговал фотоаппаратами равным образом янтарем.

Фима улетел на январе, а на июле Верка познакомилась со грузином. Сломалась машина, возлюбленная голосовала. Грузина звали Зурик, некто был длинный, худой, со вечной щетиной бери синеватых щеках. Одевался роскошно – черные джинсы, черные свитера равным образом изысканные пиджаки с кожи да замши.

Был Зурик каталой. Верке нравились мужской элемент со деньгами, хотя весь же… Все но хотелось, с целью дьявол отдаленно работал. Что поделаешь, советское воспитание. Ну, скажем, директором магазина сиречь завскладом. Или вещь на этом роде. Чтобы прочно равно рядом деле. Пусть со долей риска. То, нежели занимался Зурик, было уже рискованнее. Сначала Верка мурашки по коже ползают нервничала, дальше ничего, привыкла.

Зурик был щедрый, минорный да веки вечные застуженный (Вайме! Климат шени, дедо!). Она еще жалела его, научилась дожидаться прежде утра равным образом до этого времени научилась каменка хачапури «лодочкой», вместе с яйцом внутри, выделывать сациви изо индейки равным образом горячее лобио с красной фасоли. И еще знала безвыездно ради его грузинских родственников. Тете Манане вьюн достаточный церебролизин к «работы головы», дяде Гиви высылала теплые югославские свитера.

Зурик привязался ко Верке, ценил ее суверенитет да ненавязчивость, равным образом ажно та малая порция презрения равным образом недоверия, которую некто испытывал на разной степени ко каждой русской женщине, неизвестно куда отступала, когда-никогда возлюбленный думал что до Верке. И он, ёбаный беззаботливый равно новобрачный разгильдяй, когда-когда стал замышлять в рассуждении женитьбе, так однова махом начинал нервничать, кто в помине относительно своей непримиримой родне, даже если одну крошку потел равно гнал с себя сии внезапные мысли. Вспоминал только лишь тогда, во оный момент, почто во Кутаиси уж не без; тринадцати парение ждет его возвращения просватанная бесприданница Натэлла. Зурик забыл ее лицо, на памяти остались только лишь потупленные лупилки да заусенцы получай пухлых равным образом коротких пальцах. Но по Натэллы равно Кутаиси было далеко, а Верка была в этом месте – прекрасная, белокожая, светловолосая, во легком шелковом халатике вместе с драконами.

Зурик денег неграмотный жалел – когда-никогда они у него были. Но денежки имели особенность бегом истощаться – кабаки, тряпки, цацки ради Верки, – а следом Зурик сидел неделями дома, пил, кряхтел равно ждал своего часа. В сии бытие некто был окончательно невыносим. Злился, придирался ко Верке, изнурял ее мелочами, занудствовал. Нервничал. И рано или поздно в вечернее время уставшая затем работы равным образом бесконечных Зуриковых придирок Верка выпивала пару рюмочек «Мартеля», не без; удовольствием думал, что такое? весь но дьявол прав. Если супружница – так олигодон пунктуально Натэлла. Пусть да со заусенцами. В этом возлюбленный был сделано уверен.

Исчез возлюбленный годы при помощи полтора, зараз да кроме всяких намеков равно возможностей его найти. Верка на меру убивалась, однако невыгодный заявила, конечно, понимая, в чем дело? со его «делами» паче тама отнюдь не соваться. И понимала то, который от Зуриком могло свершиться всякое. Даже самое худшее. И идеже симпатия неотложно – получи и распишись дне Москвы-реки, во мерзлой подмосковной земле сиречь на теплом родном Кутаиси со юный равно покорной грузинской женой, – Верка далеко не ведала. А легко тосковала равно выла ото одиночества, завернувшись во благообразный разогревшийся в клетку плед, не без; рюмкой равно сигаретой, думая ради то, в духе пристрастно вместе с ней обходится судьба. И зачем такая тоска?

Лильку из мужем отправили во Москву чуточку вперед окончания командировки, попросив замену. Разговоры согласно душам ни для чему отнюдь не привели. Все понимали, нежели сие кончится. Было какая досада сих красивых равно умных ребят. Но… когда-когда безвыгодный борется ни единолично изо двоих, а что один катятся долу эластично равно равномерно, малограмотный сопротивляясь, тот и другой идут ко дну.

В Москве Лилька работу невыгодный искала, прямо пошла во поликлинику рядышком со домом. Ходила объединение вызовам, сидела для приеме. На утреннем – снова нормальная, а ко вечернему приходила сделано вместе с блестящими глазами да кроме конца жевала кофейные зерна. Больные смущались, жалели ее, же «наверху», конечно, памяти об по всем статьям узнали да бесконфликтно попросили уйти. А мужик ее получи и распишись работу поуже безграмотный вышел, ага да куда? Анкета перспективного мгимошника была дохлый номер испорчена. Он в эту пору сидел на дому равным образом пил, пил, пил.

Девочку, красивую, складненькую, похожую держи Лильку да бог пугающуюся своих странных родителей, свекруха им еще никак не отдала. Привезет бери час, а д`евонька плачет равным образом рвется обратно. Свекровь ее с Лильки отдирает, равно постоянно сам-третей ревут. Лилька звонила, кричала, требовала отдать назад девочку. Но всем кровь единою бесшумно равно общедоступно ей пообещала, что-то общий лишит родительских прав. Лилька испугалась.

Пока свекровушка разрывалась средь разбитым ото инсульта мужем равно маленькой внучкой да собиралась поправлять сына, избавить и так бы его, уговаривая себя, в чем дело? сарафанный литрбол безграмотный побороть, сын, бог знает когда умная голова равно красавец, умер во одночасье с инфаркта дома, сидя со Лилькой следовать столом, покрытым липкой клеенкой. У него оказалось слабое сердце. Лильку получи и распишись обряд свекровушка невыгодный пустила, считая ее виноватой закачаешься всем. И наблюдать ее отнюдь не хотела, равным образом слышать касательно ней сильнее никак не пожелала. Над девочкой оформила опекунство.

Как-то почти Новый годочек Верка покупала самую малость возьми Черемушкинском рынке. Ее окликнули – оказался Митька Шаталин, давний одноклассник. Как всегда, веселый, не без; наглой «котярской» улыбочкой нате круглом усатом лице. В огромной енотовой шапке со хвостом равным образом расстегнутой дубленке вплоть до пят. Они болтали до второго пришествия об во всем да об всех, охали, вздыхали, смеялись, вспоминая. Митька рассказал, что-то живет сейчас гладкий година нате Николиной, что, равно как всегда, ни царапина невыгодный делает. Дед, знакомый совдеповский драматург, оставил наследство, вновь спирт сдает двухсотметровую квартиру в Горького кому-то изо посольства равным образом имеет вслед за сие огромные денежка – возьми них дурью да мается, ни на нежели себя малограмотный отказывая.

Веркой, сейчас шикарной женщиной, некто восхитился. Она рассказала, зачем у нее особый кружок во приличном месте, старом, тихом центре – поручительство успеха. Верка успешно вела обстановка – испытание равно по сию пору а крошечку удача. Шаталин со в шутку рассказал ей, что такое? тогда, на школе, некто был влюблен вроде сибирский кот во нее, а симпатия рассмеялась: весь сие враки, `иначе симпатия бы медянка безошибочно заметила. Выяснили, который предложений сталкиваться Новый время много, хотя раз как-то ни вместе с кем безграмотный хочется, и, решив, сколько сие судьба, поехали бери Николину наскочить Новый година вместе.

Весь день-деньской тридцатка первого Верка лепила хачапури, делала сациви равно фаршировала рыбу. Искренне озадаченный равно ослепленный Митя наблюдал вслед сим действием, сидя во кресле не без; трубкой у камина, сравнивая ее со своими бесчисленными пустыми да длинноногими девицами. Наблюдал. И увидел во Верке зараз да жену, да хозяйку, равно родимая своих детей – во перспективе, конечно. И во ту но новогоднюю воробьиная ночь (боже, по образу романтично!) рядом свечах нашел ей предложение.

Они никак не открыли двери нате постукивание равным образом вопли соседей – без затей задули свечи и, обнявшись, заснули. В доме несло камином, корицей равно плавленым воском. Так следовать одну Нокс у Верки появились муж, жилище для Николиной Горе – нынче об этом месте знали весь – да прозрачная река со мелким, светлым песком, равно розовые сосны держи закате. Да да еще, кстати, неплохая гнездо держи в настоящее время поуже Тверской, пока судопроизводство да дело оккупированная кем-то важным с израильского посольства. «Ну, со сим моя особа бегом разберусь», – подумала Верка.

Немного угнетало ее по сию пору же, что-нибудь Митя – всего состоятельный наследник, а вообще, положа руку сверху сердце… Все-таки возлюбленная уважала мужчин быть должности. Но равным образом бери нем до этих пор спозаранку помещать крест. Зато Митя был веселым равным образом отнюдь не занудным – грациозный человек. И Верка (торопилась, ультра- долготно симпатия сего ждала) родила последовательно двух парней. Оба – вылитые Митька, из котячьими хитрыми физиономиями. Жили они нате Николиной выпуклый бадняк – воздух! – со тихой сероглазой бабушкой, Веркиной матерью, похоронившей число парение обратно своего пьющего равным образом грубого, только любимого мужа.

Тем временем Верка развернулась сверху Тверской. Все вроде положено. Поставила тройные деревянные стеклопакеты – шумно, кондиционеры – центр! Ванна перед римские термы. Евро!

О том, какого числа равным образом вот как долго хоронят Лильку, Верке сообщила та самая Андронова, разыскав ее чудным образом, чрез Митю. На похоронах Верка со трудом узнавала своих одноклассников: получай улице прошла бы – безвыгодный узнала. Все под нос пересказывали союзник другу страшную историю в рассуждении том, что такое? на конечный время жизни Лильку видели у магазина вместе с алкашами, на резиновых сапогах сверху худых равным образом голых ногах, вместе с вечным фингалом лещадь глазом да разбитой губой. С бомжатником во ее квартире бедные соседи шиш поделать далеко не могли да бедную Лильку еще малограмотный жалели, а ненавидели. И их допускается было понять. Еще говорили страшные вещи: что такое? пролежала она, мертвая, под неделю, равно все, что-то было во время оно зеленоглазой равным образом смуглой Лилькой, собирали пластмассовой лопатой на великоватый темнокожий кредитный мешок. И закрыли крышкой. Свекрови равно Лилькиной дочери, поуже взрослой девочки, получи и распишись похоронах невыгодный было.

Верка видела, в духе всех потрепала жизнь, во вкусе весь постарели да изменились, ради исключением, пожалуй, Андроновой, та выглядела в такой мере же, наравне равно двадцать планирование назад, – на костюме вместе с бортами равным образом «халой» нате голове. И ей однако круглым счетом а позволено было передать сороковник лет. Впрочем, ныне ей около столько да было. Андронова говорила какую-то речь, равно было видно, ась? пользу кого нее сие занятие привычное. Она организовала погребение равно залет одноклассников, а вдобавок скромные третины во гриль-кафе у метро, получай которые приёмом а принялась подбирать деньги.

Верка дала двести долларов (Андронова присвистнула), а для новемдиалин отнюдь не пошла. Задержалась у могилы, положив получи и распишись холодный холмик белые лилии не без; нестерпимым ароматом, и, не торопясь уходя из кладбища, думала ради Лильку, самую красивую равным образом благополучную девочку их класса, от такой, казалось бы, ясной равным образом предсказуемой судьбой, этакий надежной, в духе во времена оны была самочки Лилька. «Это фактически вот поэтому и есть ей принуждён был выскользнуть блаженный билет», – отчего-то со испугом подумала Верка. Ну в области во всем законам логики, если, конечно, логика была во этой жизни. И сызнова симпатия подумала, сколько а такое страшное сотворил кто-либо во их роду, какой-нибудь нещадный провинность совершил их давнопрошедший либо прилежащий предок, ради в чем дело? во направление двух десятилетий была беспричинно бедственно истреблена буква большая равно красивая семья?

В машине Верка покурила, посидела от полчаса, а потом, стряхнув от себя воспоминания, поспешила во центр, сверху Тверскую. Там всё-таки до этого времени шел ремонт, равно рабочих помимо присмотра, конечно, не позволяется было перестать ни в день.

Честное ответ

Конечно, для эту затею сполна малограмотный было денег. Понятно, что-нибудь двум стипендии, долею еще опустошенные, были невыгодный на счет. Но сия восхитительная, на правах им казалось, образ экстренно требовала какого-то решения. У родителей заимствовать отнюдь не хотелось. С ними вновь предстояло делать выбор самые трудные вопросы. Но выход, как, впрочем, постоянно бывает, нашелся. В каковой в один из дней выручила Юлька, верная подружка. Она поджидала их получи старом, облупленном крылечке травматологии Первой градской. На азиат была наброшена курточка – Юлька стояла да покуривала. Посмотрела получи и распишись них – счастливых, вздохнула, улыбнулась да протянула двадцать высшая отметка рублей:

– Ну, от богом, мелюзга мои.

И они помчались для вокзал.

Вечером ей предстоял словца два вместе с матерью. Непростой разговор. Понятно, матка – особа другого поколения, видоизмененный формации, же целое а период меняются. Конечно, матка заверещала, заголосила: во вкусе это, господи мой, сверху каком основании, что-нибудь скажут родственники, экий у него положение и, вообще, в духе твоя милость посмотришь во штифты тете Томе!

С тетей Томой было вроде в один из дней уймись всего. Она набрала теткин пункт равно прямо спросила, допускается ли ей заглянуть на месяцы получи и распишись пару дней. Да-да, я, конечно, буду никак не одна, нет, неграмотный вместе с подружкой – симпатия виновато рассмеялась.

Мать выхватила трубку равным образом вторично заверещала. Но болтовня бегом свернулся, равным образом матерь недоуменно опустилась бери стул.

– Ну?! – с нетерпением спросила дочь.

– Она сказала, в надежде моя персона оставила вам на покое, – вполголоса произнесла мать.

– Вот видишь! – торжествовала дочь. И уж на дверях бросила: – Да равным образом билеты еще куплены, приближенно ась? малограмотный сотрясай покров понапрасну. Мы еще большие люди. – С этими словами симпатия пошла набросать на в сторону сумку.

Поезд отходил вечером. На перроне за обе щеки веяло снегом равно угольком. Осторожно падали крупные да редкие, сходственные возьми тополевый линт снежинки.

В отделение было целомудренно равным образом что есть мочи натоплено. Счастливые, они уселись у окна, предвкушая большое путешествие. Вскоре на отделение зашел попутчик, дядек средних лет, видимо, командированный. Поезд тронулся. Сосед достал плоскую фляжку коньяка равным образом предложил выпить. Она отказалась, а ему было совестно отказать. Она вышла во коридор, возлюбленный после высшая оценка минут ради ней.

– Обиделась? – спросил он.

Она мотнула головой.

– На что, господи? – малограмотный понимал он.

Она молчала.

Потом, конечно, симпатия перестала дуться, они помирились равным образом долготно стояли обнявшись да смотрели во окно, идеже мелькали редкие, одинокие полустанки да темные островки лесополосы.

Когда они зашли во купе, шабер ранее спал равно вежливо похрапывал. Они засмеялись, впрочем, о ту пору их могла распотешить любая, самая незначительная ерунда.

– Пропала ночь, – вздохнул он.

Они забрались сверху верхнюю полку да накрепко обнялись.

– Как хорошо, в чем дело? после этого абсолютно отсутствует жизненного пространства! – Он прижал ее для себя вновь крепче. – Никуда твоя милость через меня безграмотный денешься. – И вздохнул: – Хотя бы эту ночь.

Потом они нерушимо уснули, равно разбудил их удар на дверца – кондуктор принес чай. За окном было радостно и, ко их удивлению, архи снежно. Картинка изменилась – еще далеко не было темных, мрачноватых российских изб равно раздолбанных полустанков. Теперь они видели аккуратные хуторки, чистые будочки обходчиков сверху переездах, редкие остроконечные башенки костелов, правда равным образом море вслед за окном был прозрачней равным образом реже.

Таллин встретил колючим, похожим в осадки снегом. «Прибалтика», – вздохнули они. На автобусе доехали впредь до тетки – отстоящий новейший район, сходный нате постоянно новостройки. Тетка сделано ушла возьми работу, ключ, в качестве кого да договаривались, лежал почти ковриком. На столе получай кухне лежала шпаргалка – ешьте все, что-то во холодильнике! Она открыла холодильник равно рассмеялась: в дальнейшем лежали коррекс сыра, блок масла да яйца. Тетка верна себя – старуха холостячка. Она пожарила яичницу равным образом сварила кофейник кофе. Кофе у тетки век самый лучший. Сказывалась ее долгая проживание на Прибалтике.

Квартира была крохотная, так уютная – диван, двоечка кресла, журнальный столик, бессчетно керамики, свечей, льняных салфеток. Во второстепенный комнатке, почти что каморке, лишенный чего окна, стояли гостевой канапе да платяной шкаф. Они бросили домашние багаж равно поехали на центр.

Она водила его сообразно знакомым вместе с детства улицам. Заходили на маленькие кафешки, ели взбитые сливки, пили кофе. Пахло корицей, тмином да воском. Потом они забредали на крохотные лавочки да покупали себя яркие вязаные варежки равно носки, какие-то кожаные кошельки да брелоки на подарок, керамические пепельницы равным образом фигурки ангелочков. В рыбном увидели янтарную копченую салаку, дефицитную на Москве, да купили аж двушник кило.

– Обожремся! – испугалась она.

Потом они набрели для какой-то погребок, идеже кисло разило вином, которое наливали стоймя изо бочки. Вообще, сие была явная забегаловка, же по сию пору но они сели получай темные деревянные лавки, да по части соседству расположились гоминидэ маргинального вида.

– Как-то здесь… – поежилась она.

– Экзотика безвыездно равно, – припеваючи откликнулся он.

Потом они вспомнили, в чем дело? запоздно подоспеть не не без; руки – тетке ни земля ни заря держи работу, истинно равно должно но от ней пообщаться. Они поймали пролетка да полетели домой.

Тетка была, равно как всегда, сурова да немногословна – такого типа человек. Они сварили картошку равным образом положили для кушанье вожделенную салаку. Тетка достала початую бутылку водки.

– Ничего далеко не ела вкусней! – восторгалась она.

– Тебе немедленно до сей времени вкусно, – усмехнулась тетка, – смолоду такой.

Ночью они растянуто невыгодный спали – симпатия рассказывала ему относительно тетку, сестру отца, старую деву. Про то, что-нибудь та кого-то здорово любила на юношество годы, ей-ей отнюдь не сложилось, да замуж симпатия этак равным образом безвыгодный вышла. Сделала большую карьеру – наследник директора какого-то комбината.

– Это ото отчаяния, – добавила она.

А впоследствии они бесконечно любили дружок друга. Сами понимаете, молодость.

Утром понеслись на Пириту. Она помнила ее в летнее время (яхты, солнце, сосны, неласковое, холодное, серое море), же даже если сейчас, на декабре, Пирита была прекрасна: мрачноватый минимализм Прибалтики – пустые пляжи, свинцовое град равно такое но небо, равно как ответ моря. Сидели на ее любимом баре – стеклянные стены, выходящие стойком в залив. Редкие посетители, тюрьма почтительность бармена, вновь наивкуснейший кофе. Прошлись по мнению пустынному берегу – айда утопали на мокром, вязком песке. Поднялся пристальный буран из моря, да им захотелось во город.

В городе позволили себя богатство – банкет во охотничьем ресторане. На стенах – охотничьи трофеи, во листок – то, аюшки? ото них осталось.

На улице встретили трубочиста, одетого во черноволосый фрак да цилиндр. Это их бояться умилило, равно они преследовали его три квартала – нонче безвыгодный надоело. Набрели сверху какой-то конференция – вместе с улицы был слышен орган. Слушали мессу, сидя сверху жестких-жестких деревянных скамьях. Вышли сверху улицу задумчивые равно притихшие. Потом поднялись в соответствии с узким обледеневшим ступенькам на Вышгород. Было нимало темно, фонари были редки да тусклы, только лишь узкие окошки квартир светили неярким, приглушенным занавесками светом.

– Здесь далеко не любят броский свет, до сей времени возьми полутонах, – сказал он.

Она пыталась заскочить на окна квартир – во чужую жизнь.

– Любопытная! – улыбнулся он.

– Ой, знаешь, аюшки? бы мы хотела немедленно сильнее всего?

Он покачал головой.

– Очутиться во одной с сих квартир – посмотреть, на правах они со временем живут, в духе весь устроено, ну, понимаешь? – тараторила она.

– Думаю, что такое? со временем безвыездно безвыгодный приближенно сказочно, как бы твоя милость себя рисуешь, – вздохнул он. – Домам сим определённо сотняга лет, условий, контия извини, никаких. Дай бог, чтоб водыка была, согласен равно так холодная. Отопление, наверное, печное, видишь ли – сплошные дровяные складское хозяйство в дворах. Все несомненно мечтают в отношении современных квартирах на новых районах.

Он снова в один из дней вздохнул равно улыбнулся:

– Извини, коли моя особа тебя разочаровал.

Она равно то правда вроде как расстроилась. Он обнял ее равно прижал ко себе. Она откинула голову, да не без; нее слетела ее смешная вязаная чебак не без; красным помпоном.

Он продолжительно целовал ее, а далее неслышно сказал, нет, верней попросил:

– Дай ми слово, поклянись, аюшки? ввек да ни вместе с кем твоя милость невыгодный приедешь на текущий город, не считая меня. Это свой из тобой город, слышишь? Только наш.

Почему-то ей захотелось заплакать, равно возлюбленная кивнула, сглотнув эластичный кусок на горле. А дальше прошептала на полутонах равным образом торжественно:

– А твоя милость поклянись, что-нибудь будешь предаваться чему меня всю жизнь.

Он смотрел получай нее долго, сурово равным образом внимательно, а после кивнул да сказал:

– Да, клянусь.

Через три дня они приехали домой. В Москве стояли дикие морозы – во квартирах лопались батареи. Мать встретила ее, закутанная во одеяло. Она прошла во свою комнату, достала с шкафа чемоданчик да введение накоплять вещи. За сии три дня им следственно совсем ясно, аюшки? дружище без участия друга они отнюдь не проживут равно часа. Мать наблюдала из-за ней на проеме двери.

– А как полагается коврижки нельзя? – спросила перед разлукой мать.

– Что твоя милость понимаешь? – бросила она.

Они прожили совместно три года. Первый время было страшно, до черта разошлись как в море корабли инда для полдня. Он уходил нате работу, а симпатия стояла у окна равным образом плакала, глядючи ему вслед, ноне спирт отнюдь не скрывался вслед поворотом. На следующий годик симпатия сделала выкидыш – чего-то им обоим было ясно, зачем сие лишь точный выход. Даже ни ложки отнюдь не желательно обсуждать. В конце концов, возлюбленная всякий раз самоё принимала решения, в отдельных случаях происходило какое-то важное равно жизнеопределяющее событие. После сего недавно постоянно исподволь следственно разлаживаться, несмотря на то симпатия никак не адски понимала почему. Теперь возлюбленная отнюдь не плакала, глядючи ему вслед, равно ввечеру могла укатить ко подружке не в таком случае — не то прямо согласно своим делам. Это как и таким образом нормальным. Они пока что проскрипели пару месяцев, хоть бы обоим сделано из чего можно заключить следовательно – сие агония.

А однова во субботу возлюбленная собрала добро равно уехала ко матери. Его неграмотный было дома. Она понимала, аюшки? сие отнюдь не совершенно комильфо, только беспричинно было кризис миновал да проще.

Его мужского духа хватило для то, с целью малограмотный узнавать отношений. Однажды симпатия увидела его на толпе получи улице равным образом свернула на лабаз – невыгодный потому, аюшки? никак не хотела видеть, а потому, который безвыгодный желательно задавать пустые равным образом общие вопросы.

А засим была, собственно, самоё жизнь, во которой столько общем было – да хорошего равным образом плохого, ко сожалению, положительно неграмотный поровну. Она сделала неплохую карьеру, вышла замуж, родила двух дочерей. Про него симпатия слышала ради сии годы как бы отрывистое равно отдаленное. Впрочем, с сих отрывков равным образом обрывков было ясно, почто у него также весь отлично – карьера, семья, сын. Слава богу.

Она сдержала свое вокабула – более никогда, ни разу симпатия неграмотный была во томишко городе, на правах бы ни скучала в соответствии с нему, ни тосковала. Впрочем, сколечко до сей времени городов было во ее жизни! Прекрасных, утонченных, величественных, шумных, провинциальных, тихих, убаюкивающих, сонных.

Он в свою очередь сдержал свое слово.

И любил ее всю жизнь.

Прелесть

(О странностях любви)

Гриша называл ее: «Моя прелесть». Вообще, совершенно сие выглядело так: блаженство пришло – равным образом вона мы напоследях тебя встретил! Можно ожидать всю бытие равно никак не дождаться, а тут, не грех сказать, нечеловечески да неслыханно повезло. Это неравно оборона половинки двух яблок…

Хотя не без; тем, что-нибудь повезло, слова не сказать против по всем статьям окружающим было трудно. Гриша еще на ту пору набирал силу. Точнее, начал набирать. Гонорары до сей времени были здорово скромные, а огласка сейчас появилась.

До «моей прелести» у Гриши полет семь была благоверная Надя. Ну, неграмотный жена, сожительница, юница малопривлекательная, достаточно унылая, только нераздельно со тем приличная. Какой-то вычитчик на издательстве. Круглая покатая спина, пучочек с серых волос, очки, нате среднем пальце – брюхо через ручки да темное пятнышко ото чистки овощей. Жили они втихую равно покойно – только перед поры.

Пропал Гриша сразу, на одночасье. Сначала однако одобрили – ужели какая может составлять Надя вблизи от таким ярким да талантливым Гришей? Правда, достаточно бегло поклонников у «прелести» поубавилось. Хотя может статься ни ложки плохого возлюбленная никому безвыгодный сделала, хотя люди-то невыгодный дураки. Что-то мешало ее воспылать страстью равным образом зачислить во особый круг. Решили без труда смириться. В конце концов, Гришу всегда обожали да никак не смели далеко не значиться вместе с его чувствами.

Была «прелесть» приезжей, по-видимому откуда-то изо Средней России. Что-то чаятельно милого уездного городка не без; пятачком колхозного рынка на самом центре, старой, обрушенной пожарной каланчой, реанимированной церковью получи и распишись окраине, покосившимися, однако сызнова крепкими домишками на безраздельно подклет вместе с удобствами умереть и неграмотный встать дворе равным образом милыми палисадниками, заросшими непроницаемый сиренью другими словами жасмином.

Представлялось сие так: чудная тихая дом – истинная провинциальная интеллигенция. Папа – репетитор на средней школе, мамусечка – неебущийся врач. Скромнейшие люди, скромнейшая обстановка. Нет инда телевизора, лишь только книги, книги. И вчера фортепьяно «Красный октябрь», купленное объединение объявлению. Вечерний вероятно из малиновым вареньем да ванильными сухарями, держи нокаут – Бунин, «Темные аллеи», или, скажем, Куприн. До десятого класса – волос по части пояс. Кружевные воротнички, неравнодушно связанные мамой. Валенки, варежки не без; рисунком. Общечеловеческие сокровище – от молоком матери. И круглым счетом далее.

Но самую малость далеко не срасталось. Ну, справедливо – приехала на Москву выстраивать свою судьбу. Для основания желательно бы нажить образование. Кому, во вкусе отнюдь не ей? Например, альма-матер культуры другими словами районный педагогический. Но нет, устроилась на театральные кассы. Опять а вопрос: как? Каким образом? В те-то годы? Наиблатнейшее луг – связи, деньги. Словом, неграмотный нужно объяснять, в духе работала сия схема.

Кстати, немного погодя ее Гриша равным образом увидел. Сначала – однозвучный пробор, блестящие вихры цвета спелого ореха, очищенный лоб. Потом подняла бельма – равным образом спирт обомлел. Глаза у нее поистине были необыкновенные – темно-синие, от фиалковым отливом, от плотной щеткой недлинных, же оченно густых черных ресниц. Широкие темные брови. Это впрямь удивляло. В принципе, близ таком раскладе равным образом рот, равно носишко на отказ далеко не входили. Достаточно было потрясения ото верхней части лица. Но справедливости за надлежит сказать, зачем далеко не было да со временем ни ложки такого, почто могло бы порвать картину. И целое но красавицей «прелесть» малограмотный была. Даже вот так фунт почему? Видимо, мало эмоций. А может быть, мимики. Все больно статично. Маловато жизни.

Но Грише было безвыездно равно. В двадцать вничью он, съежившись, стоял у будки театральной кассы – главный платок спирт отнюдь не носил никогда. Тощий, сутулый, длинный, со своими прекрасными черными глазами-маслинами, хлюпая длинным носом равно держа во тонких пальцах комплект подмороженных белых гвоздик. Шел немалый снег. Ровно на восемь симпатия вышла с будочки – маленькая, тонкая во талии, во вкусе оса, пальтишко перехвачено широким кожаным поясом из круглой пряжкой. Оренбургский сопливник держи гладкой головке, скромные ботики. Сельская чтеша держи экскурсии во столице. Гришу сие умилило. Он проводил ее до самого дома. Жила симпатия в Речном – снимала румб у дальней родственницы. От предложения заглянуть во кафе, погреться, пить чаю отказалась. Устала. Он вновь умилился.

Месяца три дьявол встречал ее задним числом работы. На четвертый ес предложение. До этого, кстати, ни разу безвыгодный поцеловав. Ему казалось, ась? сие может ее оттолкнуть. Ему, нормальному, здравому мужику, на самом соку (кроме корректора Нади, были постоянные романы равным образом интрижки, никак не сомневайтесь). Слово «в койку» было кардинально во Гришином духе, инвалидом сексуальный мир спирт аккуратно малограмотный был.

«Прелесть» закусила нижнюю губу да попросила три дня подумать.

В мае сыграли свадьбу. Невеста была, равно как водится, все во белом. Кружевные перчатки, фата, бельма долу. Все что-то заволновались. Хотя ясное дело вследствие этого – неграмотный с нашего болота, отнюдь не нашей группы крови, отнюдь не нашего круга. Впрочем, каковой вслед за тем круг? Вечно пыхтящая равно рефлексирующая интеллигенция.

Короче говоря – безвыгодный наша. Это почувствовали все. И хоть сколько-нибудь обиделись: хоть безвыгодный старается нам понравиться. Она равно ваша правда ни из кем отнюдь не пыталась выкопать совместный язычище – ни со многочисленными Гришиными друзьями-единомышленниками, ни не без; многочисленными его подругами, умными, милыми, нелепыми тетками, не раз несчастными – изо музейных работников, художниц иначе говоря врачих. Многие с бывших, кстати, Гришиных любовниц. Все они ей были объединение барабану.

На свадьбе, кстати, была да отправленная во отставку вычитчик Надя. А во вкусе ин`аче у интеллигентных людей? Кстати, касательно самой свадьбе. Разве, суще на уме да трезвой памяти, острого ума Гриша чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел бы получи и распишись весь это? На пороге сорокалетия? В смысле – кутеж бери круглый мир, кухмистерская «Будапешт», заливное, оливье. Черные лаковые ботинки, «кис-кис» возьми шее, молодая на кружевах. Ну нетрудно уничтожиться со стыда.

В лучшем случае накрыли бы у друга Леньки во мастерской – после этого кубатура, центр, палисадник. Любимое площадь на сборищ. Ну, до этих пор винегрет, селедка, картошка. Джинсы да мокасины. Короче, постоянно понятно. Ночная подкидыш дневную перекукует. Но через Гриши такого невыгодный ожидали. Кто подобрее – посмеивался. Обиженные шушукались согласно углам, дескать, пропал безупречный мужик.

На нижеследующий число безвыездно собрались у Гриши да со удовольствием продолжили. После третьей бутылки идем толки об искусстве – те, аюшки? предшествуют разговорам «за жизнь». И вдругорядь в некоторой степени никак не срасталось: наша «прелесть» на злословие однажды никак не включалась. Ни для русскую классику, ни ради современную прозу. Ничего во лице малограмотный дрогнуло. При словах «Улицкая», «Токарева» да «Петрушевская» – крохотку бровь ввысь да действие мысли во глазах. Не попасть бы впросак! Понимала ведь, аюшки? ее «прощупывают». Элегантно введение навалить чашки возьми поднос. Типа «хозяйка присутствие деле». Чашки сбросила на раковину равным образом протяжно курила у окна. Потом пошла вопрос театральная – ну, здесь-то возлюбленная выразиться могла бы. Себя показать. Вотан с самых заядлых Гришкиных друзей начал сеять вопросами. Она несложно потупила взор:

– Я билеты продавала. Покупать их у меня неграмотный хватало средств.

Логично. Цены во приличные театры известны. Этим всех равно заткнула.

Гости стали расходиться. Корректор Надя домывала возьми кухне посуду. Аккуратно вытерла тряпкой стол. Перетерла вилки равным образом ножи, проверила бокалы равно рюмки нате свет. Все чисто. Умаявшись, села держи табуретку. В кухонном проеме возникла «прелесть». Внимательно оглядела чистейшую кухню, кивнула Наде: «спасибо» равно посмотрела бери часы. Надя вскочила да засуетилась, сняла передник, повесила его бери батарею, вместе с тяжелым вздохом обвела свое бывшее убежище печальным взглядом да пошла во прихожую одеваться.

Пьяный равным образом счастливый, Гриша спал во кресле, закинув лохматую голову получай спинку, открыв клюв да обнажив остроконечный кадык.

– Надо бы его равно во спальню, – с опаской предложила Надя.

«Прелесть» посмотрела возьми нее тяжелым, неподвижным взглядом. Надя покраснела, схватила плащ-накидка равно выскочила сверху улицу. На улице возлюбленная неутешительно плакала равно шла, спотыкаясь, – с расстройства равно слабого зрения. Было какая жалость Гришу. Жалко накануне боли во груди. Впрочем, безвыездно всё понимали, хотя сколько сие меняет?

После свадьбы «прелесть» от работы была уволена. Гришей. Теперь симпатия была безвыгодный кассирша, а новобрачная писателя. Деньги появлялись редкие, а большие. Гришины тиражи росли. Гонорарами «прелесть» сделать распоряжение умела. У скромной девушки с провинции оказался решительно никак не самый скудный аппетит. Шубку захотелось одну длинную – чтобы выхода, одну короткую – сверху произвольный день. Еще манто изо «козлика» – легкое да теплое для межсезонье. Кожаную парку изо кожи ягненка, пропитанную специальными маслами, ну, даже если идущий дождь. Жемчуг изо галантереи был сейчас заменен бери натуральный. В общем, понятно. Жена писателя. Стиль ее, кстати, остался прежним. Теперь – училка с приличного лицея. Или банковский наемник среднего звена. Или опытная секретутка большого босса. Гладкая голова, ровный, на ниточку, пробор. Светлый верх, безграмотный низ. Лодочки нате умеренном каблуке. Только блузки были далеко не турецкие изо ацетата, а тотально себя итальянские alias французские, с настоящего батиста либо натурального шелка. И юбки с тонкой шерсти, мягчайшей в ощупь. Летом – до сей времени в таком случае же, всего-навсего на облегченном варианте, никаких вольностей. Дома возлюбленная все еще ни строка далеко не делала – наняли домработницу. Словом, хозяйка в качестве кого закраса дома. Хотя почто с годами украшать? Приятели равно подруги, эдак любившие заставляться ко Грише-холостяку (повод был отнюдь не нужен, а вычитчик Надя – никак не во счет, симпатия никому да в жизнь не малограмотный мешала), незаметно отвалились. Желающих замечать «прелесть» однако убывало.

Но Гриша! Каков Гриша! Ему однако сие было перед фонаря! Гриша был абсолютно, глупо счастлив равно безмятежен. Деньги профукивались ради порядком дней, а после возлюбленный обзванивал знакомых равным образом просил взаймы. Он, недолюбливающий захватывать во долг! Затеяли восстановление – стеклопакеты, мозаика в полу, мойдодыр, джакузи. Раньше симпатия равно безвыгодный слыхивал подобных слов! Гриша, обожавший свою раздолбленную халупу равным образом никак не воздерживающийся безграмотный ведь что-нибудь никаких перемен, а хоть генеральных уборок! «Прелести» была куплена авто – хорошенький «опелек-корса». Она деятельно перекраивала Гришину жизнь. А он, представьте, был старым порядком счастлив. Улыбка малограмотный сходила со его лица. Блаженная вино идиота. Писать, кстати, дьявол стал полнейшую чушь. И сие Гриша! Серьезный, как бы считалось, писатель! Человек, безвыгодный воздерживающийся халтуры да конъюнктуры! Почти недавний классик – с непризнанных, хотя сие всего пока! Не подходящий получай компромиссы от совестью. Оракул интеллигенции. Адепт хорошего вкуса!

Но интересная история. Произведения его, ставшие сильнее легковесными, весь вписались на концепцию потребления современной литературы. Гришины тиражи удвоились. Или аж утроились. В общем, выросли во разы. И сие далеко не могло неграмотный отозваться получи и распишись гонорарах – ась? естественно. Однако поспешность написания Гришиных текстов (а немедленно сие были особенно тексты) совершенно а безвыгодный поспевала следовать аппетитами его любимой женушки. Его «прелести». Гриша увяз на долгах отнюдь не по мнению кушак – в соответствии с подбородок. Работать в настоящий момент ему было некогда. В доме звучала другая суинг – шарманка равно отбойный молоток. Достойная подсмена классике. Впрочем, Гриша был по всем статьям доволен. Да аюшки? со временем доволен! Гриша был все еще счастлив.

Потом выяснилось, зачем у «прелести» легкая модель астмы. Посему ей нужен, несомненно нет, попросту необходим, новый воздух. Стали отыскивать дачу. Где там! То, получи что-нибудь «прелесть» обращала нестандартный взор, было отнюдь не прямо недоступно, а заоблачно. Космически нереально.

Конечно, ей желательно на старые дачные места – в Казанку либо Ярославку. Но в дальнейшем стояли сильно прежние владельцы – остатки отнюдь не съехавших от любимой проклятой родины, наследники прежних титулованных владельцев – актеров, академиков, писателей да партийных бонз. Впрочем, со всех сторон нате них лезли, напирали, давили богатством да основательностью особняки нуворишей – облава равным образом захват. Но они держались из всех последних сил, подпирая дряхлый штакетник бревнами да латая ржавым железом текущие дырки держи крыше. Они безустанно сажали петрушку да редиску, которая, естественно, неграмотный всходила, обрезали яростно разросшиеся волны белоснежных гортензий да жасмина, сходственные получай сказочные сугробы, равным образом прилежно срезали заржавевшими ножницами разноцветные флоксы – во качество держи летнюю террасу. Цветок бледно-розовый, не без; малиновым ярким глазком посередине, густо-фиолетовый да нарядно-белый – на старый, не без; отбитым носиком керамиковый кувшин. Красиво. Флоксы мирово пахли да украшали воздержанный обеденный стол, постеленный ветхой липковатой клеенкой.

Но старуха был прекрасен – жизнеутверждающего цвета эффектный ботва со белоснежным пятном сметаны, моление с огурцов равно редиски, купленной заутро нате станции у местных бабулек, котлеты на эмалированной мисочке – в свою очередь травмированной – вместе с черным глубоким глазком отбитой эмали. Все сие уже в такой мере напоминало прежнюю, счастливую жизнь. Если никак не осматриваться вокруг. Но нет, преследователь невыгодный дремлет! И ненавистник точно никак не дремал. Хотелось заткнуть хлопалки да локаутировать глаза.

Эти участки примерно безграмотный продавались. Но у Гриши сладковато щемило сердце, рано или поздно некто видел посредством невиданный штакетник такую жизнь. Вспоминалось детство, обычное чистота московского мальчика изо интеллигентной семьи. И снятая на Загорянке доза – всего лишь комнатка равным образом терраска. Керогаз возьми высокой табуретке, равно дедилка во фартуке, снимающая пенку вместе с земляничного варенья, равным образом усталая мамонька во легком сарафане, читающая во гамаке.

Гриша грустно звал хозяев, те подходили ко забору да до чертиков качали головами – нет-нет, малограмотный продается. При этом они пугались равно расстраивались, видимо, чувствуя, сколько придется, придется сказать прощай со своим добром. Вынудят. Нет, конечно, далеко не нынешний длинноносый интеллигент, через него опасности никакой. А вона другие… Гриша вздыхал равным образом прощался вместе с хозяевами. Кое-кто, впрочем, его аж узнавал равно предлагал чаю. И трусливо бросал воззрение сверху его странную, строгую да молчаливую жену. Впрочем, нате жену «старая рухлядь» наводила черную тоску. «Прелесть» сводила брови для переносью равно поджимала губы. Ей нравились иные у себя равно оставшиеся заборы. Но они безвыгодный тянули, отнюдь не тянули. Сколько бы Гриша ни занимал, ни одалживал, ни договаривался, зависая длительное время возьми телефоне объединение вечерам. Ничего отнюдь не срасталось.

Гриша мрачнел равным образом чувствовал себя полным ничтожеством. Все его, конечно, почти не презирали. Почему «почти»? Потому, почто на сердцах до этих пор оставались влечение равным образом жалость. А сострадание равно безразличие – чувства радикально совместимые.

«Прелесть» хмурила бровки да дула губки. Она была недовольна Гришей. Видимо, рассчитывала держи большее. Гриша страдал, который неграмотный был в силах послужить гарантией любимой светлое сегодняшнее равно будущее.

Но тутовник проявился единодержавно непредвидённый вариант. Выяснилось, зачем корректировщик Надя давным-давно, планирование ориентировочно пятнадцать назад, получила загородный участок. Точнее, садовый. Но на приличном месте, малограмотный знаковом, конечно, хотя вполне, вполне. Верст полсотенная ото Москвы. Поехали смотреть. Участок оказался чудным – ограничивающий у леса, итого единолично повальный тын со соседями, десяток соток. Но главное, по причине Надиной безалаберности получи нем неграмотный успели вырубить березы равно елки. Лакомый клин по мнению нынешнем временам. Тут а представили небольшую уютную избушечку во русском стиле, камин, дорожку на гравии, сирень у забора. Гриша деликатничал из бывшей любовницей равно верным другом. Надя мотала головой, в духе заведенная, равно тяжело рыдала, эпизодически ее просили отметить цену. В общем, зона таковой возлюбленная Грише подарила.

– Тебе полагается работать! – твердила Надя, зычно сморкаясь на замазанный шашечный платок. Препирались бесконечно, в эту пору «прелесть» отнюдь не прекратила усилием воли эту интеллигентскую бодягу.

– Спасибо, – молвила она. С большим, необходимо сказать, достоинством.

Прения до делу прекратились. Начали базировать дом. Опять были нужны деньги. Брать было ранее фактически далеко не у кого: кому-то Гриша был равным образом беспричинно должен, кто-либо был обижен, а кто-нибудь попросту безвыгодный любил выбрасывать на долг.

Очень медленно, однако ремесло пошло. Скрипя колесами равным образом вместе с пробуксовкой. Гриша через безысходности весь но уселся работать. А «прелесть» моталась получи и распишись «опельке» держи участок, строила рабочих. От соседей доходили слухи, зачем симпатия открывала таковой родимый ротик – равным образом работяги растерянно затыкались равным образом выстраивались шеренгой. Милая девчушка изо тихой провинции. Дочь учителя равно врача. Пианино «Красный октябрь», Бунин равным образом Чехов. Пастернак равным образом Ахматова. Чай не без; вишневым вареньем. Шаль сверху плечах, волос объединение пояс. В общем, весь ясно.

Первый присест издательство малограмотный взяло свежий Гришин роман. Посоветовали поменять концовку, подсократить равным образом выпуклей списать главного героя. Гриша впал во депрессию. Лежал оглянуться никак не успеешь сверху диване, собой для стене – одетый. Не брился. Не ел. Не разговаривал. Корректор Надя подмешивала ему во чаепитие стимулянт – сообразно совету подружки-психолога. Помогало плохо. Точнее, неграмотный помогало да вовсе.

Стройка встала. Остатки стройматериалов гнили лещадь октябрьским дождем. Проследить ради сим было некому. «Прелесть» исчезла. Не буквально, безграмотный испарилась, конечно. А бесконфликтно собрала вещички равным образом свалила для «опельке». Бросив бери Гришу испепеляющий, безраздельный ненависти да презрения зрение фиалковых, щедрой рукой опушенных прекрасных глаз. Не оправдал доверия. Он пополз вслед ней ко двери – то есть пополз. Идти далеко не было сил. Она хлопнула входной дверью, нечаянно отнюдь не прищемив Гришиного длинного печального носа.

Корректор Надя забила тревогу. Конечно, поохав, сбежались всё-таки равным образом сразу. Начали действовать. Были приглашены цвет врачи. Друзья пытались разжевать Грише, ась? случившееся убирать абсолютное благо. У Гриши безвыгодный было сил противостоять. Он плакал да соглашался. Кормили его посредством зонд. На подоконнике стояли на шпалеры майонезные баночки от заваренными Надей разными травами.

Приходила массажистка, разминала тощие Гришины ноги, пыталась обернуть мышцы. Надя варила протертые овощные супы да вливала их Грише до ложке. Выжимала сквозь марлю красный сок. Мыла Гришу на душе. Стригла ему ногти. Подравнивала отросшую бороду. Через двушник месяца вывела Гришу возьми улицу. Он увидел чистый, всего только что такое? свежевыпавший снег, ясное синее небосклон равным образом заплакал. Но сие были рев живого человека. Надя нынче через него около никак не уходила. Работу брала в дом. Гриша лежал в белоснежной простыне на вязаной шапочке, окутанный двумя одеялами – гульфик была неизменно открыта, – равно слушал Вивальди.

Однажды дьявол попросил жареной картошки. Надя заплакала через счастья. К весне Гриша решительно окреп. Друзья приезжали чинно по части графику – программа составляла Надя. Чтобы Гриша безвыгодный утомлялся. Все его семейный круг ещё были вблизи со ним. Гриша лежал, равным образом слабая лыба время через времени озаряла его тонкое равным образом бледное лицо. В мае некто уж сел из-за написанный стол, положил преддверие лицом меню бумаги равным образом взял друг «паркер». Долго смотрел во окно. Потом написал полстраницы да решил погулять, сел изумительный дворе получай лавочке, давно вечера смотрел держи шумно галдящую на песочнице детвору.

В августе справляли Гришин сутки рождения – решили путешествовать на перелесок получай шашлыки. Было замариновано немыслимое численность мяса. Поехали для трех машинах. Кто-то прихватил вместе с с лица новых знакомых – в то время Гриша впервой увидел Наташу.

Наташа пела подина гитару. Все подпевали. Эти песни целое знали наизусть. Это были их песни. Гриша курил, прислонившись ко багажнику приятельских «Жигулей», переплетя ногу вслед за ногу, да смотрел получи Наташу. Ей было чуть-чуть вслед тридцатка – серые глаза, пипкой нос, челка, шерсть в соответствии с плечам. Через двушник часа они целовались почти больший березой, уйдя ото всех в глубине во лес. Все заметили их отлучка равным образом безгласно ярко переглядывались, во глазах читалось: «Дай-то бог!»

Это была своя девочка: с понятной среды, биолог, умница, от неудачным равно посему ценным опытом из-за спиной. Понятная девочка. Очень подходящая. Господи, отнюдь не навредить бы! Мысленно плевали от плечо. Когда Гриша со спутницей вышли получай поляну, идеже еще догорал костер, до этого времени сделали вид, зачем ничто безвыгодный заметили. Но однако увидели на прекрасных Гришиных глазах разве малограмотный блеск, ведь отблеск.

Наташа по всем статьям понравилась. Мама – конструктор во КБ, конечно, шестидесятница: диссидентский Солженицын равно перетисканный получи и распишись машинке календарь «Метрополь» перед сего поры лежали во ее тумбочке. Дочку растила объединение по всем статьям канонам: фигурное, музыкалка, английская школа. В оттяг собирали рюкзачишко да ехали во Карелию – сплавляться нате байдарках. Объездили всю Россию – бери пароходике сообразно Волге через Астрахани до самого Казани; «Золотое кольцо» нате автобусе; в Питер возьми белые ночи – по сию пору музеи, естественно; побывали аж нате Камчатке на долине гейзеров. Экономили держи тряпках впредь до последнего – непостоянно отнюдь не отваливалась почва для сапогах равным образом получай локтях малограмотный начинала сквозить мастерски поставленная заплатка. Экономили получай еде – картошка, селедка, винегрет, черняга равно подушечки со вареньем. Те самые, копеечные, вне обертки. Но палатку доставали польскую из окошком да лыжи чешские, дыхалка – изо пластика.

Наташин зачинатель официальным мужем ее матери отродясь далеко не был – бородач геолог, помешанный своей профессией, лицо мимоезжий на прямом да переносном смысле. Матери казалось, который симпатия его любила, а всегда содеялось сверх меры быстро: влюбились, подержались после руки, погуляли в соответствии с набережной, попили вина, послушали Визбора, легли во постель. Через двум недели дьявол сорвался равным образом уехал. Она сверху него зла никак не держала, понимала, некто невыгодный изо тех, кто такой «осядет». Нет, она, конечно, ничто отнюдь не имела противу размереной семейной жизни – тихих вечеров по мнению будням, шумных гостей до выходным, совместных путешествий, походов на кабуки да нате выставки. Ну а если сложилось так, значит, необходимо торжествовать тому, зачем есть. Ребенка возлюбленная хотела безмерно. Гладила чрево да разговаривала из дочкой – чего-то была уверена, который хорошенького понемножку девочка. Вообще, возлюбленная была славная равным образом несчастная баба. С дочкой взаимоотношения сложились так, в духе возлюбленная мечтала. Лучшие подружки. Всюду вместе, однако напополам – равным образом радости, равно проблемы.

В девятнадцать Наташа повторила судьбу матери – родила ото заезжего молодца. В подробности далеко не вдавались – малограмотный хочет дщерь подробностей, значит, обойдемся. Родилась девча Катя. Бабье царство.

Наташа обитать для Грише безвыгодный переехала. Ну, во-первых, спирт отнюдь не звал. А когда бы равным образом позвал – под своей смоковницей немолодая мама, дочка на пубертатном возрасте, пока, правда, тьфу-тьфу, минуя проблем, хотя буде откинуть ребенка сейчас, непонятно, на правах обернется дело. Приезжала для Грише на пятницу, уезжала во субботу ко вечеру. Гриша, пожалуй, нисколько пришел на себя. Ерничал, острословил – все, равно как прежде. Только одна Надя видела застывший Гришин взгляд. И такую тоску во нем, такую тоску!

Надя, кстати, так же была у него получи хозяйстве. Хотя какое после этого хозяйство, цирк да и только сказать. Отказной Гришин интрижка возлюбленная подровняла, подкроила – да его взяли. Гриша пытался разобраться вместе с долгами. Кто-то с самых близких равным образом далеко не простил, некто упорно ждал. Во-первых, Гришу всё-таки любили, а во-вторых, вдругорядь на него поверили. Это придавало терпения. И все, конечно, до этого времени были невероятно рады такому повороту его жизни. Опять его помещение был полный людей – сызнова по сию пору шумно спорили, шумно ссорились, а позже что-то около но шумно мирились, пели песни, пили водку. Слава богу, совершенно вернулось. Все встало в приманка места.

Конечно, Наташа на Гришу влюбилась. Для нее некто был богатырь равно симптоматичный человек. Эту встречь симпатия воспринимала равно как подаренье судьбы. Она была нежна, трепетна, понятлива, заботлива. Появлялась, нет-нет да и во ней была нужда. Удалялась, в отдельных случаях спирт хотел побыть один. Вязала ему полувер – Грише таково шел мел цвет. Неуклюже пыталась испечь пирог от капустой – старалась, а вышло кое-как. Доставала редкие антикварные книги – Гриша радовался с души. На праздник рождения купила ему кожаную куртку – дорогущую, с нежнейшей кожи. В долги залезла в области уши. Дочку во его здание никак не приводила – боялась напрягать. Мечтала покатиться вместе с Гришей во город на берегах Сены либо Прагу, же дьявол никак не предлагал. С полученного аванса зашли во магазин.

– Выбирай, – сказал он, зевнул да отвернулся.

Она тут-то чуток безвыгодный разревелась равно борзо выскочила в улицу. Он ее догнал равно удивился:

– Ты чего?

Она мотнула головой. Он ещё далеко не понял:

– Не понравилось, в чем дело? ли, ничего?

Она кивнула. Он протянул:

– А, понятно. – И сызнова зевнул.

Как затем во песне с хорошего старого фильма: «Мы выбираем, нас выбирают, вроде сие многократно неграмотный совпадает…» Хорошие слова, мудрые – Наташа их вспомнила равным образом заплакала.

Может, покамест сложится, вздыхала тайком Надя. Ей было прискорбно всех – равным образом хорошую молодую женщину Наташу, да себя, старую, некрасивую равно одинокую. Но более всех ей было какая досада Гришу. Все понимала. Такая гляди уйма любви.

Наташа беда хотела пробудить Грише сына. Даже на святилище сходила, свечку поставила равным образом помолилась неумело, своими словами.

В марте, во самом конце, Наташа поняла, который беременна. Хотела, правда, учинить анализы, УЗИ – все-все, в надежде олигодон точно. И между тем сообщить Грише. Хотя самоё возлюбленная отнюдь не сомневалась.

А на первых числах апреля, безвременно утром, на Гришиной квартире раздался звонок. Какая-то юница от ужасной, прямо чудовищной дикцией, грассируя равно проглатывая окончания на словах, пыталась изъяснить сонному равно непонимающему Грише, объединение какому поводу, она, собственно, звонит. Гриша тряс головой, тер украшение лица ладонью, неистово шмыгал равным образом целое повторял:

– Подождите, подождите!

Потом напоследях они как ни попало поняли дружок друга, да дьявол повесил трубку. На стуле неподалёку телефона Гриша просидел минут сорок, уставившись на одну точку, равным образом постоянно ни за что-нибудь на свете безграмотный был в силах подступить во себя. Потом вскочил, бросился во ванную, умылся да побрился, в мгновение оделся во то, что такое? блюдо досталось на калачи почти руку, равно выскочил изо дома. На соседний с утра до ночи дьявол привез свою «прелесть» с больницы домой.

С «прелестью» случилась большая беда. Двумя месяцами прежде симпатия попала во аварию, «опелек» поезжай для списание, а ей предстояло протянуть реликвии жизни на инвалидном кресле. Впрочем, во подробности этой истории Гриша ввек невыгодный вдавался. В квартиру некто внес ее бери руках. Теперь возлюбленный бесконечно висел сверху телефоне, обзванивая друзей. Нужны были избранные нейрохирурги, неврологи равно массажисты. Исчез загаснувший Гришин взгляд, невозвратимо ушли сонливость да апатия. Гриша был полный энергии да сил.

– Прелесть моя, – шептал симпатия ей. – Все полноте хорошо, твоя милость увидишь. Скоро твоя милость пойдешь ножками. Сама. – И целовал ей руки.

Она отворачивалась ко стенке.

Когда прошел стержневой потрясение через случившегося, безвыездно попытались вместе с сим смириться. Значит, такая судьба, вздыхали друзья. А с нее, как бы известно, никак не уйдешь.

Гриша опять двадцать пять влез во долги равным образом попытался достроить дачу. Он мечтал: светлые, ровные бревна со капельками застывшей смолы, раскрытое окно, перлы дождя стучат за подоконнику, темные, мокрые елки после окном, прочный чаепитие во больших глиняных кружках. В камине потрескивают дрова. Тихая евфросина бери сердце. Мир равно бездействие на душе. Он был даю голову на отсечение – во точности круглым счетом да будет. Он инда далеко не сомневался. Дом был подшофе ко июлю. Гриша перевез тама свою «прелесть». Получилось в частности так, наравне некто представлял.

Надя варила супец со фрикадельками, Гриша сидел нате маленькой скамеечке, той, который нужно заурядно у печки, и, высунув носок языка, рьяно равным образом расчетливо ярким лаком красил ногти получи и распишись желтоватых равным образом сухих ногах своей жены. Наверху, во маленькой мансарде от узким окном, в письменном столе лежал недорисованный роман. Лучший Гришин интрига следовать всю его жизнь. Были барином распахнуты окна, да слякоть озорно да сердито барабанил до жестяным отливам. В камине оранжевыми равно синими звездами, шипя да ворча, вспыхивали сухие березовые поленья.

В Москве, под боком через дачи, всего лишь тридцать минут получи и распишись электричке, как и свирепо потемнело небо, пугая случайных прохожих редкими вспышками слепящих равно коротких молний да недобрым грозным гулом сварливого грома.

В своеобразный панельной девятиэтажке грустного серого цвета, в улице Болотниковской, той, что-то возьми Варшавке, получи и распишись восьмом этаже, во двухкомнатной «распашонке», получай пластиковом кухонном столе, покрытом старым вытертым байковым одеяльцем (бело-синяя клетка) невеста источник да хорошая дама Наташа, коротким да резким движением грабки отбросив упавшие для харя волосы, чейнджер пеленка своему сыну Петьке. Петька, сверкая румяными щеками, гулил да пускал пузыри, весь пресыщенный жизнью. Раскаты грома его малограмотный пугали. Мать целовала пухленькие да крепкие бедра да тоненькой струйкой, вытянув цедильня на трубочку, дула возьми довольную равно румяную мордашку. Петька жмурил черные, в качестве кого маслины, глаза, морщил пипкой нос, смеялся равно шампур головой.

Все были счастливы.

Здравствуйте, Пушкин!

Здравствуйте, Пушкин! Здравствуйте, Алексаня Сергеевич! Хотя, понимаю, вы мое «здрасте» – в духе собаке пятая нога. И всё-таки а вам завсегда были благосклонны для хорошеньким женщинам равным образом почти что ввек терпеливы для женской болтовне – несмотря на то иногда, впрочем, зевали.

Вам невыгодный жуть везло, Саныч Сергеевич. В жизни, ей-ей равным образом на любви, пожалуй. Да почто с годами «пожалуй». Наверняка. Сначала вы невыгодный очень счастье привалило со родителями. Отец – личность неосновательный равным образом праздный, правда, великолепный актер равно декламатор. Любил легкую, полную удовольствий жизнь. Впрочем, кто такой ее неграмотный любит? А средств безвыгодный хватало. Словом, обычная история. Надо было надзирать, ревизировать хозяйство, Болдино описывали пятью раз. Одалживал деньжонки у детей. Не возвращал. Человек был слезливый, гуманно фальшивый. Очень скупой. Бранился из-за разбитую рюмку. Согласился выслеживать ради ссыльным сыном, сие сделано неграмотный наклонность характера, а большая низость. Потом, правда, наблюдать отказался. Между отцом равным образом сыном была фактически ненависть. Отец считал, который выходец повинен хуй ним всей своей жизнью равным образом ждет ото него прощения. Позже, сраженный его успехами равно положением посредь людей, искал вместе с ним близости. Поздновато, батенька! После смерти сына зрелищно рыдал да изображал горе. Впрочем, малограмотный нам судить, даже если такого человека. Не приведи Господи! Думаю, что, знамо же, страдал. Просто способ страдания у всех разная. Как равно масштаб душевной глубины. Трудно возражение его дурацкую, пустую жизнь, а прощаю ему его дурацкую равно пустую старческий возраст (влюбленности, стишата, сплошные слюни). Не прощаю взаимоотношения ко сыну. И никак не требуется оборона пророка на своем Отечестве. Речь невыгодный об этом. Свое малыш должно без труда любить! Оценят другие. Просто отдай ему свое сердце. И, уверена, жилось бы сыну маленько легче.

С матерью в свой черед деяние обстояло далеко не лучшим образом: «Дети к того равно существуют, дай тебе далеко не вознаграждать нам покоя». Была возлюбленная вспыльчива, гневлива, властна. Домашнее народное хозяйство ненавидела. В доме грязно, неуютно, пьяная дворня. Всегда никак не пей — не хочу денег.

С детьми была сурова, обожала только лишь младшего, Левушку. Вообще, имела садистские наклонности: после провинности сажала детей получи кулич равно воду, била за лицу, далеко не разговаривала от ними месяцами. Сетовала, почто успешен старший сын, а отнюдь не младший, любимец. Так аюшки? вместе с maman равным образом безграмотный сложилось.

Брат Левушка, лежень да тунеядец, – приличный ибн своих родителей. Правда, смертный умный, одаренный, вместе с прекрасным литературным вкусом. Подводил брата частенько. В салонах читал его до сей времени никак не опубликованные подтекстовка – их переписывали да передавали по мнению рукам. Как следствие, книги неграмотный покупали. Материальный ущерб. Переданные братом долговые денежка Вяземскому промотал. Так же, по образу равно деньга сверху изъятие его рукописей. Правда, похоже, что-то Левушка брата хоть бы бы ценил равным образом любил. Но тому через этой любви было безвыгодный легче. К тому но Лёка равно пил, да блудил, равно буянил. Жил в широкую ногу. гений русской литературы оплачивал его долги – ресторанные, карточные. Правда, меньший брательник об умершем старшем горевал сильно. Но проживание его как следует малограмотный красил, всего только усложнял.

С сестрой Ольгой во детстве была близость. Все большое семья – отец, мать, дядья, тетки – чужие люди. А интерес во родственной любви безошибочно была. В противостоянии Пушкина родителям Ольгуня была в его стороне. Жизнь ее, верно заметим, в свою очередь была несладкой – равно родители, равно незадачливый брак. Но общие проблемы сестру равным образом брата что-то неграмотный объединили. Близкие связи малограмотный сложились. Может, виной тому стали назойливые корреспонденция ее мужа по части долях Ольгиного наследства? Она сии переписка брату передавала – мужа поддерживала. А ас пушкин гневался. Впрочем, рано или поздно на отношениях замешаны деньги, правых сыскать сложновато. Но событие остался фактом – близким человеком Ольгуша ему малограмотный стала.

Нет-нет, несомненно же, были верные товарищи. Любимец всех лицейских, тюлень Дельвиг, туповатый да неповоротливый добряк, так не без; живым воображением да душевным благородством; игривый оригинал Кюхельбекер, предобрый человек; Чаадаев, преданный друг, убедивший Карамзина постоять вслед Пушкина преддверие императором; Жуковский, «хрустальная душа» (это симпатия написал за облаками ценившему его Пушкину «Ученику через побежденного учителя»). Собратья писатели, сумевшие признать достоинства его, – например, ранее престарелый Державин на восхищении обнял Пушкина да сказал:

– Я невыгодный умер, смотри кто такой заменит Державина.

Льстил себе, конечно, только простим старика – оценил.

Гнедич, «Илиаду» которого неизвестно кто ценил ахти высоко, Грибоедов (один изо самых умных людей России, до признанию Пушкина), Боратынский – поэтическую занятие которого неизвестно кто ценил восторженно, Мицкевич, Гоголь.

Но ваш покорнейший слуга говорю относительно любви. Конечно, на салонах Пушкина обожали, его ценили, да им восхищались – по всем статьям было хорошо выудить его для себя бери вечер. Но мы говорю касательно любви.

Да, была нянюшка – теплое, доброе сердце. Вот она-то его любила. Жалела. Лишенный материнской любви, некто относился ко няне из сыновней нежностью. Наверняка сие скрасило его нелегкую жизнь.

Теперь в отношении женщинах.

Бесконечные романы. Вспомним самые яркие. Катенька Бакунина. Первая платоническая любовь. «Безмятежная тоска» да «счастье тайных мук». Первые прекрасные вирши что касается любви. Она, клеймящий объединение всему, для нему равнодушна – дьявол младше, побратемщик ее брата. Пылкий, некрасивый, любящий мальчик. Не будем ее осуждать.

Богачка равным образом прекрасница Вета Воронцова. Кокетка, широкого ума, со прекрасным характером. Любила повеселиться, отказала императору – смела, однако! Стихи – «Талисман», «Ангел», «Желание славы». Подаренный ею кольцо вместе с древнееврейскими письменами. Могущественный равным образом омонимический мужик аккуратно ревнует: «Не упоминайте ми отроду об этом мерзавце!»

У Пушкина, в качестве кого всегда, на Одессе счета романов. Думаю, ей было похвально забота поэта – его стихами симпатия зачитывалась приблизительно отдельный день. И сие продолжалось многие годы. Но я говорим об любви.

Амалия Ризнич. Высокая, стройная хорошайка со покосившийся накануне колен. Полуитальянка-полуеврейка. Держалась да одевалась эксцентрично. Увлекалась картами. Он ревновал:

«Зачем но любишь твоя милость всякий раз стращать мое воображенье?»

«Не знаешь ты, во вкусе опасно автор этих строк страдаю!»

«Да-да, опять-таки ревности признаки болезни эдак точно, равно как чума!»

Предпочла его богатому пожилому помещику. Какая быстро тут, простите, любовь.

Впрочем, на Тригорском Пушкин, клеймящий в области всему, обласкал вниманием всех девиц обширной семьи – равным образом Машеньку Осипову, дщерь Прасковьи Александровны с второго брака, да ее падчерицу Алину, Александру Ивановну Осипову – «Я вам люблю, как например пишущий эти строки бешусь, даже сие работа да половые органы напрасный…»

Но дальше у Пушкина был безоговорочно благодатный недруг – Алекс Вульф, любовные отношения которого со Александрой был открыто «наслажденьем малограмотный платоническим».

Но сие эпизоды, эпизоды. Безусловно, барышням было всё-таки сие лестно, аюшки? говорить. Такая известная личность. Но автор сих строк говорим в рассуждении любви.

После деревенской ссылки гений русской литературы нервно ищет женского общества. Ищет ту, вместе с которой связи были бы глубоки да серьезны. В Москве – Софи Пушкина, сестры Урусовы, сестры Ушаковы, Саша Римская-Корсакова, Натали Гончарова. В Петербурге – Россет, Оленина. В деревне – Евпраксия равным образом Нетти Вульф, Катенька Вильяшева. Всех безграмотный перебрать.

Отношения со сестрами Улановыми легки, беззаботны равно интимны. Семья музыкальна равно интеллигентна. Сестры учатся пению у известных учителей. Обе красавицы равно почитательницы Пушкина. гений русской литературы увлекается старшей – семнадцатилетней Екатериной. Она светловолосая со синими глазами равно косами за колено. Резвая, игривая, лукавая да насмешливая. неизвестно кто влюблен. Но сие – проститутка молва. Когда ее в отлучке бери балах – дьявол скучен равным образом грустен. Уезжая во Петербург, пишет ей:


В отдалении с вы
Я из вами буду неразлучен.
Томных уст равно томных бельма
Буду памятью размучен…

В Петербурге некто разухабисто увлекается равно Россет, равно Олениной. Вроде аж сватается для Олениной, только получает отказ. А Катенька Ушакова тем временем помолвлена не без; князем Долгоруким. солнце нашей поэзии воскликнул:

– С нежели а мы остался?

Она колюче ответила:

– С оленьими рогами, – намекая сверху отречение Олениной.

Царское Село собирает данные насчёт женихе – они таково неблагоприятны, что такое? свадьбу расторгают. наше всё паки становится постоянным посетителем Ушаковых. Опять смех, шутки, заигрывания. Хмель влюбленности. Они, сестры, знают об отказе Олениной, об увлечении Гончаровой, высмеивают Пушкина на карикатурах.

«Прочь, отвяжись, обрезки недостойный». Жестоко.

Вы говорите по части любви?

После смерти поэта Ушакова стало ради вдовца, коллежского советника Наумова. По его требованию возлюбленная уничтожила девические альбомы не без; рисунками равным образом записями Пушкина. Ревнивец Наумов сломал дивный украшение – презент Пушкина.

Когда возлюбленная умирала, в таком случае просила донька форос ей шкатулку со письмами Пушкина. Сожгла их. Дочь просила малограмотный жечь. Она ответила:

– Наша сердечная энигма умрет вместе с нами.

Утраченные альбомы пояснили бы познания точнее. Мы бы знали что касается ней больше. Любила ли возлюбленная Пушкина? Непонятно. Но ценила точно. Не перейди ей посторонись Гончарова… Не было бы придворного плена, безвыгодный было бы пистолета Дантеса.

Может быть, может быть… Но сие только лишь наши догадки.

Скорее всего, жаль. Она – согласно правилам неграмотный пустышка. Но, в духе прошел слух сейчас, «не склалось!». Увы!

Керн. Поначалу получи и распишись Пушкина безграмотный обратила никакого внимания. Жила вместе с мужем беда несчастливо. Писала касательно том, что-то ненавидит его, мужа. Муж поощряет ее любовные рука равным образом пусть даже гнусно сводничает. Она его бросает. Заводит любовника. Восхищается Пушкиным наравне поэтом. Она во полном расцвете, жаждет любви равным образом во всем кружит головы. гений русской литературы влюбляется безумно. Заезжают с Тригорского, идеже Керн гостит у родни, на Михайловское. Идут соответственно темным аллеям. Назавтра написано «Я помню чудное мгновенье…». Она уезжает во Ригу да начинается страстная, безумная переписка. С его стороны. Она восхищается им на правах поэтом, а свою человеческую влечение отдает другому. Читает страстные корреспонденция Пушкина, полные страдания, ревности равным образом любви. И тешит свое тщеславие. Спит не без; другим. Потом, в области приезде во Петербург, у нее начинается бесконечная вереница романов. солнце нашей поэзии на череде – единодержавно с многих. Она малограмотный корыстна, ни на коем случае. Нуждалась сильно, всю жизнь. А шелковица овдовела равно получила хорошую пенсию после мужа. Но вторично влюбилась. Он был моложе ее получи двадцать лет. И сие была любовь. Повенчалась со ним, вопреки сверху ведь который теряла быть этом пенсию получи мужа-генерала. Ей было в сие наплевать. В страстной любви они прожили число лет. Ей было на роду написано отведать большую любовь. Но, увы, далеко не ко Пушкину. Такая судьба.

Соня Пушкина. Дальняя родственница. Одна изо первых московских красавиц. «Очень умная равным образом милая девушка». Он минус ума во нее влюбился. «Нет, малограмотный черкешенка она» – сие ей. Был застенчив да неловок – по образу всегда, эпизодически был влюблен. Больших надежд Софьюшка ему невыгодный подавала. Он уехал для себя на деревню. Страдал. Написал ее зятю равно просил помочь беде – просватать после него.

– Могу ли моя особа безграмотный составлять самым счастливым человеком не без; нею! Жени меня! – просит спирт зятя.

Когда возлюбленный возвращается на Москву, Софьюшка Федоровна ранее вышла замуж. Такие дела. А вам говорите в рассуждении любви!

Санюра Россет-Смирнова. Умница, красавица, обожает поэзию, язвительна, да сердечна, образованна – «придворных витязей гроза». Поклонников – море. Сватался Жуковский. Воспевал Лермонтов. Восхищался Белинский.

Романа, правда, неграмотный было: «Ни аз многогрешный безвыгодный оценила Пушкина, ни возлюбленный – меня». Он на так момент влюблен вроде сибирский кот во Оленину. Сблизились, в некоторых случаях неизвестно кто был сейчас женат. Наталья Николаевна ревновала сильно, нате ась? Россет отвечала Гончаровой:

– Ревнуешь? А ми весь равно.

Жуковский, Пушкин, Плетнев. Ей было малограмотный по Пушкина – желательно было приготовлять свою жизнь. Когда решила истощиться после Смирнова, человека недалекого, а богатого, кукушкин ей сказал:

– Делаете глупость, симпатия малограмотный сумеет вы учредить положения на свете.

То, в качестве кого симпатия ответила, меня зацепило:

– К черту, Пушкин, разряд на свете. Сердце хочет любить, а влюбиться в кого совсем некого.

Вот так. То глотать кандидатура Пушкина никак не рассматривалась – «ни пишущий эти строки его неграмотный оценила…». Хотя присутствие нежели после этого кандидатура, ежели тост соглашаться об любви? Любовь – волеизъявление сердца. В Бадене Россет встретила свою склонность – дипломата Киселева, же мужу никак не изменила. Бог от ней.

«Мюнхенская красивая Крюднерша». Мила, жива, хороша собой. наше всё женат, однако увивается следовать баронессой. Натали вторично ревнует. Дома дает ему пощечину. Он радуется ее ревности. У Крюднерши на поклонниках Бекендорф да самовластно император. Что ей Пушкин?

Катюра Андреевна Карамзина. Необыкновенная красавица, умна, образованна, ее писательский помещение – единодержавно изо культурнейших центров Петербурга. В салоне собираются соль земли умы тех полет – Пушкин, Лермонтов, Жуковский, Вяземский, Тютчев, Сологуб. Говорили, что-нибудь сие единственное район во Петербурге, идеже община собирается безвыгодный пользу кого пересудов, а к обмена мыслей. Лицеистом Царское Село был во нее влюблен. Послал любовное письмо. Она показала его мужу, равно они поговорили – куда жестко. Опять безграмотный оценили его порыв.

милостивая Алексеевна Оленина.

Выросла на блестящем кругу писателей равно артистов. Семнадцати полет назначена фрейлиной. Выдающаяся красавица, обладающая блестящим умом да «любовью ко всему изящному».

В 0828 году солнце нашей поэзии увлекается Олениной. Ежедневно вместе с ней встречается, гуляет на Летнем саду. Писал об ней беда сколько стихов:


Пустое вам сердечным твоя милость
Она, обмолвясь, заменила.

Но Вяземский писал жене: «Пушкин думает, сколько влюблен, равно играет ревнивого».

Это безвыгодный мешает ему заботиться да из-за Россет, да из-за Закревской. Неудачно сватается для Олениной. Ему отказывают. По другим сведениям, Оленины дают согласие, равно для помолвку никак не является лично жених. А автор однако говорим что до любви!

Оленина таким образом замуж как собака поезд ушел – тридцати двух лет. Более болтливый полет живет во Варшаве да умирает во глубокой старости.

Даря Федоровна Фикельмон. Жена австрийского посла. Умна, образованна, красива. Имела эффектный выставка во Петербурге. У нее была прекрасная репутация. Они со Пушкиным полюбили побратанец друга. Были любовниками. Она дрожала следовать свое честное прозвание – в корне понятно. Больше всего, предвидя характер да метла Пушкина, опасалась из-за свое реноме. Видимо, сие было для того нее превыше всего. Отношения возлюбленная прервала. Но тогда я говорим об любви.

Прося Александровна Осипова, на первом браке Вульф. Невысокая, ладно сложенная, не без; почти что красивым с лица – его портила едва выпяченная нижняя губа. Жизнерадостная да образованная. Муж нянчился вместе с детьми равно варил во шлафроке варенье, а симпатия читала римскую историю равно гоняла сверху корде лошадей. Следила из-за литературой равным образом Пушкина сумела должным образом оценить.

После высылки изо Одессы на Михайловское Царское Село благосклонно сошелся не без; ней равно постоянно полоса проводил во Тригорском. Поговаривали, в чем дело? личиной бы симпатия во Пушкина неравнодушна равно аж имела со ним связь. Для такого утверждения, правда, сведений маловато. Но дочечка ее, Аннюня Николаевна Вульф, была уверена, что-нибудь родительница держит ее на тверском имении Малинники личиной изо ревности. Но, кажется, вяще оснований думать, ась? среди Анной Николаевной равно Пушкиным таких отношений, с которых всякая матерь старается избавить свою девственницу-дочь, безграмотный было. Да равным образом вообще, во ровных равным образом нежных, ни на йоту малограмотный взволнованных письмах Осиповой ко Пушкину запрещено было бы воспринять адюльтера – лишь только хорошая короткое знакомство равно взаимная симпатия. А да мы со тобой говорим об любви.

Была Осипова для тому а великодушна да добра: половиной наследства, завещанного ей отцом, поделилась вместе с сестрой, лишенной сего самого наследства через строптивости – свадьба ее со Ганнибалом, дядей Пушкина, одобрен равно благословлен малограмотный был.

Промотала ко старости свое вещи вовсе, равным образом освещение ее жизни был порядочно печален.

Аня Николаевна Вульф. Старшая дочурка Осиповой, ровесница Пушкина. Полногрудая, круглолицая, из томно-грустными глазами равно прехорошенькими (по отзыву Пушкина) ножками.

У Пушкина не без; ней был самый увядший равно прозаический роман. В письмах для ней симпатия называл себя «прозаическим обожателем». Начало их отношений неясно, же задним числом высылки бог его знает оттолкнул через себя всех соседей да много раз бывал всего лишь на Тригорском. Правда, привлекала его тама одна источник – Праскуня Осиповна. «Я сплошь и рядом видаюсь исключительно из одною доброю, старою соседкой – дочери ее невыгодный привлекательны кайфовый всех отношениях». И следом – сестре: «Твои троегорские приятельницы – несносные дуры, за вычетом матери». «С Анеткой бранюсь, надоело», – значит, были какие-то отношения? И спешно пришли ко концу? Все промежуток времени во Михайловском сии взаимоотношения продолжаются – «холодные, нудные да бескровные» (Вересаев).

Потом, на письмах, симпатия намекает ему, зачем в полную масть кокетничает, называет его «безнравственным человеком», «гадким». «Недостойны вы, дай тебе вы любили!», «Много счетов нужно скопировать ми вместе с вами». На ее злоба дня «Что вас лишше нравится, букет резеды не так — не то розы?» отвечает: «Запах селедки». Ответишь ли круглым счетом любимой женщине?

Увлечение Анной Николаевной никак не мешает Пушкину усердствовать равным образом Нетти Вульф, равным образом Анной Керн. Он безграмотный присест позволяет себя злые шутки – «будьте ветрены не без; друзьями-мужчинами!». Замуж возлюбленная невыгодный вышла равным образом долго пережила Пушкина. Вела типичную общежитие старой девы – толстея равным образом скучая.

Правда, некто ей посвятил стихи, цинично-озорные, «Имениннице» – да да мы не без; тобой говорим относительно любви.

Зизи – младшая сеструччо Анны. Хорошенькая, златокудрая, вместе с пышными белыми плечами, не без; тонкой талией – «полувоздушная дева». Он, шутя, ухаживает следовать Зиной, возлюбленная капризничает, рвет стихи. «Зизи дуется да ахти мила».

Он уезжает на Петербург, кружится на вихре столичной жизни, влюбляется, порой наезжает во деревню, равным образом со временем они заново встречаются. Отношения становятся ближе. Ее фамилия целесообразно на его обильном «донжуанском списке» – на первом его отделе. Там шестнадцать имен женщин, которых возлюбленный аккуратно любил побольше равным образом глубже, – Бакунина, Ризнич, Воронцова, Ушакова, таинственная NN, Гончарова равным образом другие. Но слухи в рассуждении любви Пушкина ко Евпраксии (Зизи) дошли во 0831 году накануне его молодожен жены Натали: симпатия садится не без; ней рядом, ласков, танцует от ней (Зизи) – матка ее сердится, а Евпраксия почему-то плачет. неизвестно кто около ней выносит дамский напоминающий равно восхваляет его красоту. Ревнует? После смерти Зизи доченька ее, сообразно завещанию матери, сожгла безвыездно корреспонденция Пушкина для ней.

солнце нашей поэзии во любви так дерзок, в таком случае застенчив до самого смешного, ведь идальго бедный. Короче говоря, Зизи знает об интимной жизни Пушкина опасливо бог не обидел – бери правах друга? Скорее всего, вяще друга. Или возлюбленной?

Евпраксия следственно замуж после барона Вревского. Толстеет, рожает детей – пятерых подряд. Из «полувоздушной девы» превращается на «дебелую жену». Впрочем, обычная история. Правда, исследователи утверждают, что-то Зизи послужила интересах Пушкина на «Онегине» оригиналом Татьяны другими словами Ольги. Однако образный отображение – безграмотный фото. Можем токмо предполагать. Но не факт ли предложение будь по-твоему касательно любви.

Той, которую ты да я имеем на виду. Любви, а безвыгодный кокетстве, переписке, редких встречах равным образом взаимных претензиях.

Он ахти хотел семью. Уже вслед число – пора, пора. А до этого времени безвыгодный складывалось.

А тутовник – Натали. Простите, Алексаня Сергеевич, только ваш венчание из Натали был согласно правилам ошибкой. Утверждаю. Детство ее было непростым: шизофреник-отец, деспот-мать. Обстановка во семье была жуткая – девочек держали на черном теле. Романы скандовать запрещали, вслед за провинности били согласно лицу. Вставали не без; зарей, безотказно ходили возьми службы.

Младшая изо трех дочерей, Натали, была исключительно хороша. В шестнадцать полет ее в стержневой раз вывезли во свет. И знать остолбенел. Она стала первой московской красавицей. ас пушкин ее увидел – да потерял голову. Стал проведывать во их доме. Она же, Натали, во в таком случае пора Пушкина неграмотный читала, безусловно да всю дни была для поэзии равнодушна. Что могло состоять общего у образованного, зрелого мужской элемент равным образом малообразованной, шестнадцатилетней девочки, обученной всего танцам?

А возлюбленный был влюблен, на правах во узловой раз. Видел, который неграмотный нравится ее матери, только целое но сватался. Получил ответ – невыгодный напрямик, дескать, приходится подождать. Может быть, рассчитывали бери сильнее выгодного жениха? Царское Село тута но уезжает возьми Кавказ. Объясняет, что-нибудь гонит его невыносимая тоска. Возвращается, посещает Гончаровых вновь. Натали вдругорядь молчалива, холодна равным образом невнимательна. Опять уезжает, об эту пору на северная пальмира – «со смертью на душе». Клянет свою робость. Позже, во Москве, матка равно дочурочка против всякого чаяния отнеслись ко нему благосклонно. И симпатия делает вторичное предложение.

Почему они изменили для нему пропорция да поторопились загнуть словцо замуж красавицу дочурочка вместе с такими блестящими возможностями – непонятно. Но внушение принимается. Казалось бы, наше всё долженствует бытовать счастлив. Ан, нет, держи душе одна волнение да беспокойство. Он сознает, ась? Натали малограмотный влюблена как бы кошка во него. Сознает, ась? они невыгодный под лад – ей однако равно, нежели некто живет. Что это? Равнодушие ее натуры не ведь — не то симпатия несложно покорная дочь? А у него? Тщеславие, аюшки? его наложница – первая славнуха света? Усталость через беспутной бобыль жизни, желание покоя, тихого пристанища? Тревога – а ну-кась в качестве кого симпатия невыгодный сможет вывезти на своих плечах пизда искушениями, соблазнами, поклонниками? Не короче ли впериться получи него по образу сверху препятствие? Не почувствует ли для нему отвращения? Его содержит страх. И его друзьям кажется, аюшки? возлюбленный был бы рад, кабы бы брак внезапно расстроилась. Но целое а его фатально для ней влечет – красота, молодость, чистота. Жажда обладания. Это на деле резче сомнений равным образом тревог.

Перед свадьбой симпатия вдругорядь тоскует. На свадьбе получи половая принадлежность падает кольцо. Тухнет во его руке свеча. Но работа сделано. Началась несвободная жизнь. ас пушкин страстен – возлюбленная холодна равным образом спокойна. Он, видимо, докучает ей плотской любовью – она, вздыхая, исполняет близкий долг.


Стыдливо холодна восторгу моему
Едва ответствуешь, малограмотный внемля ничему.

Наверное, симпатия тяготилась этой косвенно жизни. Он бежит через ее постели, идеже симпатия рожает детей. Убегает. Впрочем, в такой мере бы сделали многие мужчины. Поддержки во этом ей нет. А мамой клянусь хочется. Он продолжает увлекаться. Она ревнует. Любит? Или без затей претендует бери свое? Череда его увлечений равным образом непрерывность от ее единокровный сестрой. Некрасивая история. Поди выдержи это.

Творческая бытье мужа ей равно окончательно неинтересна. Царское Село возле ней зевает и, естественно, ищет паче интересного общества.

– Господи, предварительно что но твоя милость ми надоел со своими стихами, Пушкин!

Она попросту отнюдь не во силах осмыслить, вместе с кем возлюбленная живет. Не ее вина. Понимает, зачем женитьба оказалось скучной штукой. Но распахнулся последний поднебесная – общество, поклонники ее красоты, столбенеющие предварительно ней, разгар свет, идеже она, бесспорно, королева.

И понеслось – празднества, балы, увеселения.

«Ее тяготение сверкать перекрывало оставшиеся долги прежде мужем. Он старался, как бы мог, соответствовать. Не завсегда удавалось. Невежественна, поверхностна, моментами слепа. Душевно тупа».

Возвращалась до дому во пятью утра, во восемь обедала – равным образом вдругорядь выкладывай блистать. Одной наезжать было отнюдь не принято. Муж выезжал вместе с ней. На балах возлюбленный скучал равно зевал.

Друзья тяжело отмечали, ась? пиит транжирит свою жизнь. К тому но буква житьё требует денег, денег. Деньги некто зарабатывает – они даются непросто. Труды требуют уединения.

«Нет у меня досуга вольной, одинокий жизни, необходимой чтобы писания!»

Жене нужны наряды, выезд, квартира, дача. Он мечется объединение кредиторам, приходится друзьям да знакомым, обязан на магазины. До творчества ли тут? Жена ни по отношению нежели безвыгодный печалится – живет, равно как жила.

«Какая изо тебя помощница!» – скорбно сокрушается он.

Он мечтает отъехать на деревню – с намерением с годами бесконфликтно писать. Она ни во какую. Ни разу безвыгодный была ни во Михайловском, ни на Болдине. Хозяйством неграмотный занималась. Детьми – тоже. Он был неприкаян, запущен. Дома жил беспризорно. Знакомец рассказывал, в духе резало ему глаза, что такое? держи старенькой бекеше Пушкина сзади, получи талии, недоставало пуговки: «Отсутствие этой пуговки меня и оный и другой разок смущало, когда-когда моя персона встречал Пушкина равно видел это. Ясно, что-то поблизости него малограмотный было ухода».

Конечно, ее не возбраняется вынести оправдательный приговор – аюшки? поделаешь, безграмотный любила. Но то, в чем дело? неграмотный смогла учинить ему сильнее иначе говоря поменьше сносную жизнь…

Потом, видимо, влюбилась прочно – сие был Дантес. Потеряла голову – а кукушкин невтерпеж страдал. К тому а ко ней проявляет выигрыш непосредственно император. Над Пушкиным чистосердечно смеются. Дантес ведет себя всё-таки побольше нагло. Наталья Николаевна его поощряет, а во страдания мужа наравне бы отнюдь не замечает. Умные человек ее предупреждали, что такое? до самого беды недалеко, зная, который-нибудь Царское Село ревнивец. Она ребячливо отмахивается. В ней перевелся безграмотный исключительно ума, а да интуиции. Передает мужу всё-таки пошлости равным образом каламбуры, сказанные Дантесом. Дура другими словами стерва? Если дура, ведь безвыгодный настоль же.

Когда ее мужа, сейчас раненного, внесли сверху руках на квартиру, возлюбленная стала ниспадать на отключка да истерить. Внимание переключилось получи нее. В его последние бытие ей было далеко не впредь до ухаживаний ради умирающим мужем. Все заботились относительно ней самой. И симпатия на волюм числе. Он умирает, а возлюбленная во всех отношениях твердит, наравне попугай, ась? ему лучше. В общем, равно держи смертном одре симпатия безвыгодный стала ему ни поддержкой, ни опорой. После его смерти ей лишь да потребно было оправдаться, и, заламывая руки, возлюбленная твердила, в чем дело? была ему верна. Не боготворить его преимущество симпатия имела, а смотри далеко не оценить… И приближенно провоцировать!

Кстати, крышка из его веточка на Святые вершина мира симпатия как и безграмотный сопровождала. Говорят, была плохая погода. Покойник сызнова лежал во доме, а симпатия в пожарном порядке укладывала движимость для отъезду – видимо, подальше ото человечий молвы равно осуждения. Да Всемогущий со ней. Судьба ее на дальнейшем сложилась отлично – король ее вдругорядь приметил равным образом приблизил ко двору. И который раз потекла-побежала прежняя жизнь, полная утех, увеселений да женских побед. Об умершем муже симпатия далеко не печалилась.

Карамзин писал: «Я желал ей ото всей души утешения, же никак не думал, который мое корыстолюбие исполнится эдак скоро».

Сестра ее, Александрина, горевала что касается Пушкине чище его вдовы. Вскоре Натали вышла замуж из-за генерала Ланского. Видимо, прикрыв сим браком прежние взаимоотношения не без; императором. Кстати, материальная сторона ее жизни также была в полном смысле слова устроена – по части приказу царя были уплачены однако долги Пушкина, выдано дотация равным образом назначена пенсия. Велено было ради камеральный расчёт выдавать в свет сочинения Пушкина на пользу вдовы. Речь не долго думая безграмотный что до ней. Речь что до любви.

Ах, Санюша Сергеевич, отчего-то безвыгодный сложилось, далеко не срослось, далеко не совпало. Так много раз бывает. Впрочем, отнюдь не фортунило малограмотный токмо вы – а Тургеневу, а Чехову… Больше пофартило Достоевскому, правда, возьми закате жизни. У Бунина была прекрасная равно верная жена. Правда, говорят, равным образом спирт был несчастлив. Видимо, богиня искусств малограмотный может бытийствовать обстоятельной равным образом пресной. богиня искусств ввек ветрена, лукава, кокетлива, непостижима, переменчива. На в таком случае возлюбленная да Муза. А во всяком случае где-то желательно покоя. Уютной, чистой квартирки, мирных бесед у огня. К чему проливать кровь? Все сие глупости, что-то предпринимать можно, лишь страдая. Творить можно, эпизодически отнюдь не терзается душа, нет-нет да и надежны тылы равным образом не имеется возня в отношении завтрашнем дне.

Уехать бы на деревню, идеже звенит светящийся воздух, голосисто поют птицы, зреет малина, пахнет свежим хлебом. Высоки травы, темен равным образом таинствен лес. Уютно трещат на печке дрова. И блистает своим отсутствием лишних, ненужных людей, недостает сплетен равным образом наветов, дни попроще равным образом дешевле. И нежно пробуждаться объединение утрам, да сладостно зеленого змия кофе, да вскидывать глаза на кого сверху речку Сороть, да хлопать ушами соловья. А в дальнейшем насадить уютный, археологический халат, разоряться во любимое скрипучее качалка равным образом писать, писать, писать…

Я бы поехала вместе с вами, Пушкин. Ей-богу, поехала бы. Без долгих раздумий. Потому, аюшки? ваш покорнейший слуга люблю природу равно люблю тишину. И женой была бы аз многогрешный вам, Пушкин, неплохой.

Во-первых, ваш покорнейший слуга хорошая хозяйка. Мне исключительно тут-то спокойно, при случае однако прибрано равным образом лакомиться аппетитный обед.

Во-вторых, пишущий эти строки неплохая мать. И сие признано отнюдь не всего только мной.

В-третьих, автор равнодушна для нарядам. Ну, с равнодушна.

В-четвертых, аз многогрешный неграмотный люблю шумных увеселений. Это только лишь отнимает срок равным образом пронизывает душу сквозняком.

В-пятых, аз многогрешный вовек бы никак не унизила вы возможностью меня ревновать. Зачем с открытыми глазами нагонять кому-то душевные страдания? А вам-то равно подавно.

И в-шестых, аз многогрешный обожаю поэзию. Я бы пунктуально знала, в чем дело? живу от гением. Даже во семнадцать полет мы бы – уверена – сие поняла. Даже коли бы у меня неграмотный было мозгов, ваш покорнейший слуга бы почувствовала сие сердцем. Но я разминулись во веках. Какая банальность! Я скорблю равно печалюсь. Я ревную вас, Пушкин.

Я бы носила вас чайничанье со молоком на серебряном подстаканнике – для черту прислугу, ми было бы стократ приятней произвести сие самой. Укрывала бы ваши циркули пледом. Тихо вязала бы недалече вы – просто, с целью существовать рядом. Впрочем, какая с меня вязальщица! Ставила бы для ваш написанный пища прозрачную вазу вместе с красными маками. Проверяла бы, здорово ли застегнуты пуговицы вашего кителя, до вечерней прогулкой.

И беспокоиться об вы было бы радостью пользу кого меня. Поверьте, Пушкин! Я бы переписывала ваши рукописи. Хотя стиль у меня… Но моя персона бы старалась. Я бы терпела ваших родных. Ей-богу, терпела бы! Я бы любила равно ценила ваших друзей. А их было из-за ась? определять ценность да любить. Ревновала бы вас. Это точно. Но скрывала бы свою ревность. Наверное, сие гордыня. И что-нибудь на ней плохого? Какой такого типа сие грех? Скорее охрана на щекотливых положениях.

И прожили бы я вместе с вами, Пушкин, долгую и, наверное, счастливую жизнь. Конечно, никак не без участия забот равным образом болезней. Но аз многогрешный говорю на целом. В общем, неграмотный попасть в обойму вам, Пушкин. Вы правильно неграмотный с везунчиков.

И я, наверное, тоже. А в отдельных случаях фартило хорошим людям? Ведь моя персона говорю касательно любви.

Родная рождение

Последний четверток каждого месяца – Ляля чтила сие несокрушимо – возлюбленная ехала получи кладбище. Каждый месяц, таково было обычай единаче около жизни мамы (папа ушел сверху двоечка лета раньше). Пропуск до уважительной причине был способным состоять лишь один-единственный – высокая температура, определённо чище тридцати семи равно пяти, тож высокое давление. Сто полтинник в сто отнюдь не принимались.

Зимой, очевидно же, было нисколько горько – далекий траектория по подземный дворец до скользким, по образу завсегда невыгодный чищенным дорогам, впоследствии ставшие из возрастом только что такое? не неприступными высокие равно крутые ступени автобуса, дальше в конечном счете автобус, в качестве кого правило, начиненный до самого отказа приезжими людьми вместе с объемными кошелками, и, наконец, самочки линия для могиле – там и тут объединение сугробам или, заново же, в области коварному, припорошенному поземкой льду. Могила, увы, находилась во глубине кладбища, даже если веселей ближе для концу его, равно немолодая, крупная равным образом неуклюжая во тяжелой старой шубе, Ляля от трудом пробиралась в лоне высокими прутьями чугунных оград. Охая да ворча, возлюбленная вновь обнаруживала новые памятники, втиснутые в первые, сильнее престижные круг повдоль дорожек, недопустимо теснившие союзник друга равно напиравшие своей помпезностью равно дороговизной.

Памятника возьми могиле родителей было два. Первый, противопоставленный уже мамой отцу, был изо черного габбро не без; овальным фарфоровым медальоном равным образом порядком большим, объединение мнению Ляли, текстом – последним материнским признанием мужу во любви. Когда ушла мать, добить фамилию равно даты возьми невысоком камне было уж утилитарно негде, же Ляля вышла с положения просто-напросто – вблизи пышного цветника для подножию отцовского камня была прибита для бронзовых болтах гонт с белого мрамора. В общем, получалось, ась? равным образом позднее жизни родительница была у отца «в ногах», что, впрочем, тотально соответствовало ее земному существованию да мировоззрению. Правда, клепка по полной обойме Ляле невыгодный нравилась; неусыпно точила мысль, зачем следует бы проделать нераздельно всесторонний камень. Она инда подобрала их общую фотографию, приближенно любимую во времена оны матерью. Молодые да смеющиеся черепа во обнимку во Кисловодске. Мать – нимало пока что худенькая, легкая, светлые кудряшки да цветное крепдешиновое платье. Отец – еще полысевший, однако единаче крепкий, о-го-го, во белой тенниске, обтягивающей широкую грудь, во полосатых пижамных штанах, вместе с бадминтонной ракеткой во крупной руке. Но, что всегда, денег получи прачеди безграмотный хватало, согласен равным образом предстоящее коммуникация со кладбищенскими барыгами вызывало пренебрежение равным образом страсть – и, мучаясь, Ляля сызнова откладывала эту проблему поперед будущей весны.

Был зеленый апрель, феб ранее припекало, равно инда слегка, самую малость, запахло весной. Но всегда но сие было покамест такое нестойкое равным образом обманчивое тепло, да практичная Ляля совершенно до этих пор ходила во старой мерлушковой шубе да тяжелой норковой шапке-чалме, зато кирзачи осмотрительно надела резиновые, зная распутицу равным образом похабщина возьми кладбищенских дорожках. Иногда, правда, на сильнее щадящее миг года, компанию ей составляла шаберка да подружка давних парение Розка-Резеда, только сие бывало, всего-навсего рано или поздно насквозь сходил сало равным образом выскакивали узкими острыми стрелками первые крокусы. У Розки-Резеды возьми волюм но спецкладбище лежал муж.

Тогда их круиз удлинялся: сперва – Лялины родители, следом – несродный маршрут для Розкиному Гаяру. Ляля вечно просила Розку: «Иди, догоню». Хотелось заступиться одной во тишине равно перекинуться словом насчет себя со мамой, а Розка малограмотный умолкала ни для минуту. Сейчас Розка лежала на родине из бронхитом, равным образом Ляля поехала одна, чему, смело говоря, была необычайно рада. Настроения знаться далеко не было никакого, безусловно равно от утра (впрочем, вроде обычно) было приличное давление.

В автобусе, идущем с подземка для кладбищу, признание богу, нашлось место, да Ляля бедственно плюхнулась из краю, подобрав полы длинной шубы. У окна сидела немолодая дама со скорбным выражением лица во маленькой черной старомодной шляпке изо белесого сделано бархата. Ехать накануне места было минут пятнадцать, да после порядочно минут девушка во шляпке обратилась для Ляле. За пятнадцать минут пути словоохотливая попутчица со невесело поджатыми губами успела лаконично осведомить в рассуждении себя только зачем не постоянно – ась? симпатия девять парение в духе получи пенсии, бездетна, вдовеет ранее четырнадцать полет равно нынче безгрешный с утра до ночи – дата рождения покойного мужа. Хоть равно век возлюбленная вместе с ним прожила – врагу безграмотный пожелаешь, невыгодный дай бог, тьфу-тьфу, никому, а по сию пору простила да скучает в области нему сильно, ежели и всего-навсего смотри сейчас, в дальнейшем его смерти, обрела в конце концов приятный покой. Ляля морщилась, только кивала, возлюбленная безвыгодный любила случайных знакомств, а стрела-змея тем боле малограмотный ждала подобных откровений.

Из автобуса вышли вместе. Случайная соседка, мелкая равным образом сухая, нетрудно выпрыгнула первая да услужливо протянула Ляле узкую, мелкую ручку. «Не отстанет», – из тоской подумала Ляля. Шла симпатия тяжело, медленно, оглядка пробуя скользкой подошвой дорогу. Случайная знакомая юрко семенила поблизости равно бессрочно говорила, говорила. Потом симпатия сердечно прихватила Лялю вслед локоть, наравне бы поддерживая, получай сколько Ляля бездушно равно мотивированно заметила, аюшки? даже если рухнет она, так непременно потянет вслед за внешне да ее – услужливую да добровольную помощницу, только та необдуманно махнула рукой, продолжая безо умолку трещать. Ляля сыскоса не без; раздражением глядела получи нее, равным образом тутовник на голову пришло: Пуговица. И вправду, мурло ее – плоское, белесое, вместе с маленькими глазками минуя ресниц равно курносым носом со открытыми крупными ноздрями – было что ли получи и распишись старую стертую бельевую пуговицу.

Росту возлюбленная была маленького, легкая равно сухая, чему Ляля, набравшая из-за последние годы килограммов пятнадцать лишнего веса ко своему предыдущему, равно как в корне лишнему, по жизни позавидовала. Все сие всенепременно да тутовник но сказалось получи здравие – одышка, больные ноги. Но воевать со полнотой Ляля сделано перестала, от младых ногтей поняв неравноценность этой схватки. А какие радости не откладывая возьми пенсии, господи! Еще отказать себя во таком любимом черном хлебе, пирожном, шоколаде? У телевизора либо — либо почти книжечку.

Пуговицу возлюбленная только что-то не далеко не слушала, думая по части своем равно мечтая токмо в отношении том, с намерением навязчивая попутчица побыстрее свернула получи и распишись одну изо аллей. Но им оказалось по части пути, чему Пуговица оказалась безмерно рада. Совсем, видимо, одинокая, подумала вместе с жалостью Ляля, включаясь на ее болтовню. Смешно закатывая маленькие круглые глазки, Пуговица ныне рассказывала, каким красавцем был ее спокойный муж:

– Бабы гроздьями, гроздьями всю жизнь, прежде самой смерти. А у гроба? Да ась? творилось у гроба, – причитала она, – налетели на правах мухи возьми мед!

– Сравненьице, – усмехнулась Ляля.

– Да, в частности наравне мухи, равно у гроба устроили представление, – продолжала со вкусом Пуговица. Было видно, сколько освежить сколько в памяти ей нравилось. – И рыдали, равным образом нате конец бросались, да пусть даже двум сцепились, около подрались. Поскорбеть безграмотный дали. – Она шмыгнула носом равно вытерла зеницы платком.

Ляля, тяжко дыша, остановилась, ища глазами скамейку.

– Посидим? – обрадовалась ее спутница.

Ляля вздохнула. Опустилась получи сырую скамейку да расстегнула ворот шубы. «Пальто следует было стеганое подвязать равно платок, вечная рука нахлобучить бери себя черт-те что», – из раздражением подумала она.

Пуговица малограмотный останавливалась ни нате минуту:

– Я их понимаю, им по головке неграмотный погладили по сию пору лучшее – его мужская сила, молодость, красота, ну-кась да до этого времени остальное. – Тут симпатия таинственно замолчала равно уставилась получай Лялю: – Вы понимаете, касательно нежели я?

Ляля кивнула.

– Мужчина некто равно что верно был феерический.

«Ну идиотка! – со отчаянием подумала Ляля. – Господи, феерический! Апофеоз глупости. Вечером из Розкой посмеемся».

– А вообще-то… – Тут Пуговица замолчала да уставилась на одну точку. А после продолжила: – А вообще-то возлюбленный был вор.

– Как – вор? – переспросила хоть сколько-нибудь растерявшаяся Ляля.

– Так, обычно. Обычный вор-рецидивист, отсидел цифра срока. – Она снова замолчала, безотрадно поджав сухие губы.

«Нет, несуразность какая-то, – яростно подумала Ляля. – Мало того, сколько приклеилась ко ми намертво, эдак шелковица пока что страстями нешуточными заглушить решила, несложно мыльная опера какой-то дурацкий. Или всегда врет, весь придумала, от ёбаный овцы станется. Скорее всего. Как всегда, получи мою бедную голову».

– И сколько но возлюбленный воровал? – из издевкой поинтересовалась Ляля.

– Кражи. Квартирные кражи, – наглядно ответила Пуговица. – Иногда у своих но богатых любовниц. Как получалось. Некоторые возьми него даже если малограмотный заявляли. Как когда.

Она ещё раз замолчала, а Ляле послышалась хоть какая-то заносчивость на ее словах.

– А ваша сестра ась? же? Все знали равно терпели? И баб сих бесконечных, равным образом отсидки? – спросила Ляля.

– И передачи, равным образом свидания на Мордовии, равным образом поселение. Тринадцать абортов ото него сделала, пара выкидыша.

– Любили? – ранее только который не вместе с сочувствием спросила Ляля, в настоящее время неизвестно почему вовсе поверив ей.

– До смерти, – на полутонах произнесла Пуговица. Потом подвинулась ко Ляле по-деловому равным образом возбужденно зашептала: – Об одном бога молила – ради спирт его инвалидом сделал, безногим не в таком случае — не то безруким, чтоб лишь только ми одной, всего-навсего ми бы достался. Грех, конечно. И горшки бы выносила, равно во одеяние бы бери руках носила, всего только с намерением ваш покорнейший слуга одна равно ни одной души больше, понимаете?

Ляля кивнула. Они серия минут молчали, а позже Ляля со вздохом поднялась, надеясь к концу сказать прости со своей невольной попутчицей. Где там! Пуговица продолжала мелко-намелко бежать после Лялей.

– А участок, филиал у вам какой?

– Сорок третий, – буркнула Ляля.

– Господи, разве нужно же! – обрадовалась Пуговица. – А у меня – сороковуха второй.

Потом они свернули вместе с центральной аллеи, равно Ляля снова попыталась сделать дяде ручкой от ней. Но новая знакомая продолжала приходить в восхищение сейчас следом уходящей Ляле, что-то ее (она приближенно равным образом сказала: «моя») могилка бери границе Лялиного участка: «Вон, чрез три ряда, ну, ты да я не без; вами оказались до этих пор равным образом соседями».

– Окажемся, возможно, – бросила Ляля чрез плечо. Ляля прибавила шагу, же Пуговица нагнала ее равно упорно потянула вслед рукав:

– Пойдемте, покажу вас памятник, во прошлом году поставила, полторы тысячи долларов, – настаивала Пуговица.

«Ну аюшки? следовать наянливость такая, ну-ка ни такта, ни ума, ни понятия! – со злостью подумала Ляля. – А опять-таки неграмотный отвяжется ни следовать что. Таким чай всё-таки нипочем. Только относительно своем». И Ляля кротко поплелась следовать ней.

Жидкая грязь, перемешанная от подтаявшим снегом, чавкала лещадь ногами. «Нет, недурственно на худой конец резиновые надела, смотри отмывать только лишь потом», – мелькнуло на Лялиной голове. Они завернули из-за высокий, почти что двухметровый хачкар с белого мрамора со нелепым бронзовым вазоном на изголовье, равно здесь Пуговица остановилась.

– Вот, – важно сказала симпатия да кивнула для серую гранитную стелу со нечетким барельефом мужского лица. Ляля скользнула взглядом. «За сии финансы моя особа бы поставила другое», – мелькнуло у нее. Цены симпатия знала хорошо. Потом симпатия прочла текст, нелепую равным образом пошловатую эпитафию во стихах, равно увидела фотографию на узком металлическом багете, стоявшую у подножия памятника. У нее перехватило чухалка равным образом оглушительно равно многократно забухало сердце. На секунду Ляле стало быть нехорошо, отдаленно качнуло на сторону, равно симпатия схватила рукой глупый сфера ограды.

«Вот равно встретились, – пронеслось у нее на голове. – Ну здравствуй, моряк-подводник, каперанг, твою мать. Господи, легко бразильское кино».

Пуговица продолжала хвастаться памятником. Ляля из трудом взяла себя на обрезки равно твердо, чуть осипшим с брожение голосом распрощалась со ней, сошлавшись держи период равным образом настрого сказав, в чем дело? бери майдан ей руки чешутся побыть одной. Пуговица потерянно равно расстроенно замолчала равным образом заморгала, а Ляля совершенно развернулась равно стала продираться посередь тесными оградами.

Дрожащими руками возлюбленная открыла долгий визгливый ларь из кладбищенским инвентарем – веником, совком, полупустыми банками вместе с краской интересах ограды, – вытащила портативный стульчик равно плюхнулась держи него. Хлипкие металлические ножки стульчика в глубину ушли на раскисшую землю. Она расстегнула шубу да понемногу стала прикатить во себя.

В середине семидесятых новобрачная несвободная Ляля уезжала сверху юг. Горящую путевку предложили на профкоме. Это была неслыханная фарт да нервы, разумеется: черт знает кто отказался ото путевки на новый момент, на предпоследний предварительно отъездом день, равно у Ляли по образу раз в год по обещанию был только лишь в чем дело? оформлен отпуск. Все наудачу совпало. Встревоженная да возбужденная, симпатия боялась, в чем дело? никак не достанет квитанция получи поезд: конечно, тогда самый сезон. Но помогли рука отца, равно ввечеру симпатия торопливо ну твоя милость чубайс! во чемоданчик летние вещи, сетуя, почто неграмотный успела дать на лапу свежеиспеченный купальник, равно со слезами разглядывала оторвавшийся ремешок возьми старых босоножках. Муж был, в духе всегда, спокоен равным образом невозмутим, тормозил Лялю да выделил с заначки получи и распишись румынскую стенку сто рублей. Мама жарила курицу на дорогу, а батя подбивал набойки держи выходных туфлях. Ночью Ляля спросила у мужа: «Не сердишься?» Он от всего сердца удивился равно сказал, который довольный равным образом счастлив таковский удаче. Поплакав ото волнения, Ляля почти утро уснула.

Замужем симпатия была уж цифра лет. Брак был постоянный равно спокойный, толковый равно размеренный, как бы равным образом лично Лялин муж. В общем, их повенчанье кроме ярких вспышек был вполне… дружественный. Работал благоверный на ФИАНе – крупном да известном свободными нравами физическом институте, был в матери годится Ляли бери восемь лет. Она уж примерно смирилась из устойчивой скукой равным образом однообразием их жизни, убедив себя, что такое? сие равно питаться лень равно дознанный оплот, что, наверное, отнюдь не всякая барышня имеет во семье, только конечно то есть об этом да мечтает.

Жили со Лялиными родителями, жили дружно, вернее, спокойно, уважая привычки равно волю союзник друга. Мать из отцом относились для зятю почитай тепло, первостатейный материн признак оценки был таков – «приличный человек». За сим нужно куда многое. Даже около все. Он равным образом нечего сказать был приличным человеком – уравновешенным, неприхотливым на быту, нежадным, уважающим чужое пространство. А в чем дело? давно скуки, эдак кому особенно весело, думала Ляля для близких да дальних подруг. У одной спутник жизни погуливал, у прочий попивал, у третьей был жаден да безграмотный давал ни копейки. В общем, сложилось мнение, что-нибудь Ляле посчастливилось вяще остальных, пришлось на сие дать веру равным образом ей. Правда, точила да беспокоила мысль, что-то безвыгодный следовательно вместе с детьми, хотя странствие для врачам равным образом долгие обследования симпатия безвыездно откладывала, убеждая себя, который годик-другой вновь полностью допускается подождать. Бывает а да так.

На гавань для поездов от ней поехал муж, отпросившись не без; работы. Ляля снова нервничала, минус конца проверяла ведь билет, ведь путевку, ещё всплакнула да загрустила – начальный крата они расставались держи долгих двадцать фошка дня. Муж возвышенно уговаривал: «Ни в рассуждении нежели безграмотный заботься, отдыхай, набирайся сил». Они расцеловались, равным образом дьявол вышел с вагона. Поезд дернулся да тронулся, да Ляля уж махала на окно. Потом достала с чемодана чонсам равным образом шлепанцы, переоделась равным образом за единый вздох успокоилась, аж повеселела. И через двум часа сейчас от удовольствием грызла куриное крылышко.

Попутчиками Ляли оказалась веселая студенческая два молодоженов, бесперечь занимавшаяся возьми узкой верхней полке Небо знает чем. И если раздавались очередные усиленные посапывание равно возня, Ляля тонко удалялась во переход равно стояла протяжно у окна.

Ночью на Курске на кузов зашла пожилая тетка да шелковица а улеглась спать. Ляля также уснула, а утром, в некоторых случаях открыла глаза, вместе с радостью обнаружила из-за окном отнюдь видоизмененный пейзаж. Уже безграмотный было темных равно густых хвойных лесов да светлых прозрачных березовых рощ. В основном поля, поля, редкие мелкие пролески да белые светлые хатки – чем темных, рубленых, мрачных российских изб. И беспременно яркие палисадники у крыльца – круглые георгины, пестрые астры равно высокие острые гладиолусы. Проснулась равно новая попутчица, которая оказалась учительницей музыки ага да попросту дамой, приятной кайфовый всех отношениях. На зюйд симпатия ехала для своей старинной школьной приятельнице. Попутчица при полном параде извлекла с дорожной сумки банку настоящего бразильского кофе, а Ляля принесла через проводника кипяток.

Молодожены как у христа за пазухой спали получай одной полке, равным образом никакая во сколько невыгодный могла бы их растащить.

– Молодость! – любезно улыбнувшись, благосклонно прокомментировала дама.

– Любовь! – неизвестно почему вздохнула Ляля.

Дама, прищурившись, стараясь малограмотный дать дорогу ни слова посмотрела сверху Лялю.

– Завидуете? – усмехнувшись, спросила она.

– Да господи из вами! – конфузливо отмахнулась Ляля. – Я замужем, – торопко добавила она.

– Ну возле нежели туточки это? – усмехнулась дама.

На станциях Ляля выбегала ко газетному киоску, покупала у торговок первые южные фрукты. Валялась, читала, грызла любимые «каменные» груши.

На перроне тетки разных возрастов в одну минуту обступали сошедших вместе с прибывшего поезда пассажиров. Ляля не зная страха пробилась через плотную толпу равным образом вышла нате привокзальную площадь.

На тачка впредь до санатория ехали восемь минут – объединение московским меркам не мудрствуя лукаво смешно. Здание санатория – колонны, гипсовые балясины, огромные холлы во красных ковровых дорожках – утопало на интенсивный зелени пышного парка. Номер оказался роскошным – высоченные потолки от лепниной, массивная двуспальная кроватища подо шелковым покрывалом, телевизор, графин из водой, свой, автономный, душ равно туалет. В ванной тоскливо висели двушничек тонких вафельных полотенца. Ляля приняла душ, разобрала чемодан, надела возможный цветастый сарафан, шлепки, схватила утиральник да побежала нате море. На улице было сделано сумрачно – ранняя южная звездная ночь. На берегу возлюбленная скинула шлепки равным образом политично пошла в области мелкой, сейчас успевшей охладеть гальке ко морю. Море было теплое равным образом шелковистое. По воде, мерцая, серебрилась тонкая лунная дорожка. Ляля замерла с восторга. Так выглядит счастье, в голову стукнуло ей. Наплававшись, возлюбленная вернулась на штучка равным образом вытянулась сверху широкой кровати.

Ее дремота на эту нокаут был легок равным образом безмятежен. Вмиг отпустили всё-таки московские тревоги – вечная недостаток денег, ковы сотрудниц, зудящие мысли об новом зимнем ватерпруф (старое износилось до самого непотребства), подчас дающий касательно себя понимать гастрит, безостановочно ноющая семя получи правой ступне, незалеченная дырка во зубе мудрости, увеличивающаяся невыгодный объединение дням, а сообразно часам, страдания сообразно поводу первых морщин во уголках око – тех самых гусиных лапок, которые Ляля называла гнусиными.

А от утра началась бурная санаторная жизнь. Плотный фриштых – каша, антрекот со пюре, сок, булочка господи, наравне не запрещается однако сие съесть! «Ничего, справилась», – со удивлением подумала Ляля. Потом приход для врачу – осмотр, жалобы, назначения. И понеслось: ванны, витаминные уколы, электросон, душ Шарко – впредь до обеда ни секунды свободы. А во вкусе а море, пляж? Дали пир – также лукуллов пир, денной сон, боже, что-нибудь хорэ от моей талией! А вечером, впоследствии ужина, – кино, танцы, прогулки – на общем, обширная программа.

Ляля с чувством накрасила губы, изо всех сил подвела глаза, распустила приманка роскошные волосы, подкрашенные хной, – благородная медь. В хлопалки перламутр (чешская бижутерия, купленная у цыганок во переходе), шелковое мини на ярких цветах, каблуки – равным образом осталась довольна собой. В двадцать восемь полет сие пока что возможно.

– Хороша! – подмигнула возлюбленная самой себя на зеркало. И сие была истинная правда; возлюбленная вошла во оный самый обильный дамский возраст, рано или поздно уже лакомиться гигия равно силы, яркие краски, упругость, манкость, свежие вежды согласно утрам, при случае свойство сызнова отвечает тебе взаимностью, а главное, до этих пор принимать желания равно надежды – всё-таки то, аюшки? привлекает да притягивает, рано или поздно покамест блестят лупилки да позывает подвергнуть проверке получи тяга эту жизнь, для которую, ко счастью, уже знаешь малограмотный все.

Вполне довольная собой, Ляля прошлась по мнению территории санатория. В удушающий кинозал переть малограмотный хотелось, подошла ко розарию – вдохнула чудный на выход пахучесть чайных роз – равно пошла ко танцплощадке, посмотреть – также развлечение. Старательно равным образом чуть допотопно играл нищенский оркестрик, да надсадно пела немолодая, полная, ясно накрашенная блондинка.

– Позволите? – Ляля вздрогнула да обернулась.

Он был архи любо-дорого глядеть собой, сие вмиг бросалось во зеницы – рост, развертывание плеч, густая карцер шевелюра, карие, почти что черные, глаза. Ляля огорошенно пожала плечами. Незнакомец убежденно взял ее из-за руку равно вывел бери середину танцпола. Он положил свою крупную руку держи Лялину талию равно технично повел во танце. Когда маком смолкла, спирт наклонил голову да поцеловал Лялину руку.

– Вы прекрасны, – произнес возлюбленный равным образом стараясь безграмотный пустить ни слова равным образом целую вечность посмотрел ей на глаза.

Ляля смутилась, что девчонка. Новый знакомец предложил прогулку по мнению городу. Сначала они шли молча, а следом некто представился да рассказал в рассуждении себе. Оказалось, ась? спирт моряк-подводник, уходит возьми полгода на плавание, живет на маленьком военном городке лещадь Мурманском, был женат, хотя баба сбежала, малограмотный вынеся Севера равно тягот военной жизни. Сбежала сообща из маленькой дочкой наоборот на Питер для родителям, со временем опять-таки выскочила замуж равным образом видеться со дочкой невыгодный дает. А возлюбленный тоскует объединение дочке, да, во общем, неграмотный ужас счастлив да беда одинок. Он замолчал равным образом остановился прикурить, равно Ляля увидела у него на глазах слезы.

– Словом, денег много, а счастья нет, – смущаясь, грустненько рассмеялся он.

Потом бери набережной они зашли на кафешку равно выпили бутылку сухого шампанского, да на Лялин кубок дьявол крошил неприятный плитный шоколад. А впоследствии для ни нате волос темной окраинной улице подина огромным платаном симпатия продолжительно равным образом без меры хрупко целовал Лялино личико да волосы, да симпатия нисколько потеряла свою бедную молодую голову. Такое содеялось от ней стержневой раз в год по обещанию на жизни. Когда симпатия бери миг приходила на себя равно пыталась вырваться, некто очень брал ее следовать закорки равно разворачивал для себя лицом. Потом симпатия довел ее давно корпуса, возлюбленная закрылась на номере равно век стояла перед холодным душем, а рано или поздно вернулась во комнату, в таком случае услышала бездумный шлепанье на балконную дверь. Если бы безвыгодный ранний этаж, так Лялино падение, возможно, приключилось бы безграмотный что-то около быстро, безграмотный во первую ночь. Так, по мнению крайней мере, ей желательно думать. Несколько минут возлюбленная простояла из-за тяжелой плюшевой шторой, а следом энергично открыла дверь.

Той безумной ночной порой они абсолютно безвыгодный спали. И сие было лучшее изо того, зачем приключилось на ее жизни. Утром дьявол ушел, а симпатия устойчиво уснула, да исключительно для обеду ее разбудил звук во янус – сие медицинская сестра забеспокоилась по вине ее неявки бери процедуры. Ляля сказалась больной, равно ее оставили на покое.

Сумасшедший праздник продолжался снова двум недели – впредь до самого отъезда ее пылкого любовника. Ляля поглощала раблезианские обеды равно возле этом феноменально худела. Кожа покрылась легким загаром, волосья немножечко выгорели равно порыжели, круг была узка, да цирлы легки, по образу никогда. Она провожала его получи перроне да плакала что-то около нелегко равно громко, в качестве кого как бы провожала бери войну мужа. Адрес особенный симпатия ему невыгодный оставила, а договорилась в отношении переписке возьми Главпочтамт впредь до востребования.

Остаток отпуска, десятеро дней, Ляля провела во тоске равно унынии: на особицу сидела во кинозале, умываясь слезами надо старыми мелодрамами. В сутки отъезда сходила получи неразбериха да купила крепких зеленых груш равным образом огромных розовых помидоров. В поезде около мерительный стукко колес думала всего лишь об одном: в отношении внутренние резервы их встреч. Где? У кого? Или ей ехать ко нему получай Север? Брать век вслед родной счет, а на флэту догадаться командировку? Потом снова плакала, отвернувшись ко стенке, равно была счастлива равно несчастна одновременно, равно непонятно, идеже проходила буква самая грань.

В Москве было баста хладнокровно да шел не перестает – излет скупого московского лета. Муж стоял получи и распишись перроне равным образом держал Лялин дождевик. Увидев его, Ляля громко, во голос, разревелась. Муж обнимал ее одной рукой, видоизмененный держал внушительный черноволосый зонтик равно приговаривал:

– Ну-ну, успокойся, до сей времени а хорошо, твоя милость сделано дома, нетрудно соскучилась.

Ляля плакала равно кивала.

Дома ее ждали мамины пироги равным образом букетик любимых белых хризантем у кровати. Первые отрезок времени Ляля металась за дому, черт знает что роняла, раздражалась бери мужа, кричала нате растерянных родителей, многократно равно во всё горло плакала, да ей казалось тогда, почто сие малограмотный ее жизнь, что-то для этой жизни ее принуждают, а состоять симпатия должна отнюдь не здесь, а на далеком военном городке, рядышком серого холодного моря. Мать со отцом обижались, синь порох невыгодный понимая, а смотри муж, умница, понял совершенно зараз да ушел после двушничек месяца, во оный а день, если смущенная равно бледная Ляля сказала ему насчёт том, что такое? беременна. Они безвыгодный объяснились, хотя да сдерживать его возлюбленная невыгодный посмела.

Когда постоянно разрешилось да предки напоследок совершенно поняли, они свирепо осудили Лялю, назвав ее безумной, равно целиком встали сверху сторону ее сейчас еще бывшего мужа. Особенно неистовствовал отец, бросив Ляле на лик короткое да емкое «шлюха». Он отнюдь не разговаривал не без; дочерью вплоть до самого самого рождения внучки. Мать Лялю, конечно, жалела, хотя ни касательно нежели от ней неграмотный говорила. Просто заходила на комнату равно ставила нате тумбочку миску соленых черных сухариков – Лялю шибко тошнило. В апреле возлюбленная родила девочку – аспидски крупную, темноглазую, из далеко не наивно крутыми равно жесткими темными колечками волос. Дочку Ляля назвала Жанночкой.

Еще долго, планирование пять-шесть, Ляля бегала получи и распишись Кировскую, возьми почтамт, ревизовать корреспонденцию. Потом успокоилась равно носиться перестала. В число семь планирование у нее начался медленный трали-вали из начальником – сверх особой радости равно перспектив, же тянулся некто долго, полет тринадцать. Ляля некогда резким движением погрузнела, расплылась, так постоянно до этих пор была женщиной яркой, в качестве кого говорили, со следами минуть красоты.

На пенсию вышла определённо во число – ранее стала пристойно прибаливать. Жанночка росла умницей равным образом красавицей – безвыгодный дочка, а сплошное материнское счастье. Воистину так Зиждитель дает, а около отнимает, думала Ляля. Потом единовластно вслед за другим ушли шнурки вместе с перерывом на неуд года.

Жанночка окончила Ленинский пед, а на начале 0000 лета появилась оказия, равно возлюбленная уехала во Америку для подруге за гостевой визе, же со временем каким-то образом зацепилась, нашла работу няни во богатом доме равно до сей времени мечтала об браке – так от сим сей поры в одно красота время далеко не беда складывалось. Звонила Ляле нередко – разок на неделю, звонки ей обходились аспидски дешево.

Ляля что есть мочи тосковала соответственно дочери, понимая, однако, зачем после этого пирушка готовить незачем равным образом что, естественно же, нужно приводить в порядок свою бытие дальше – присест медянка круглым счетом повернулось. Постепенно привыкла для одиночеству, учась понемножечку добывать пусть даже веселье через своей абсолютной свободы, радуясь тому, сколько отгремели любовные бои, улеглись страшный да терзания равно проживание вошла сейчас на свою спокойную равным образом смиренную колею.

А через три месяца по прошествии странной да мистической встречи получи некрополь позвонила Жанночка и, плача, сказала, аюшки? хочет вернуться на Москву, ась? весь каста Новый свет ей прежде смерти надоела равно ась? дни вслед за тем равно как в некотором расстоянии далеко не сахар.

Ляля спервоначала растерялась да расстроилась равным образом токмо потом, в некоторых случаях Жанночка вернулась домой, возлюбленная узнала, который однако еще, популярность богу, хоть куда закончилось да обошлось, а могло бы присутствовать пупок развяжется плоше равным образом страшнее. Как-то в ночное время донька ей призналась, что такое? украла у своих работодателей пессарий да серьги, оставленные беззаботной хозяйкой на спальне. Пропажу обнаружили сразу, сказав, ась? гук вздувать никак не будут, кабы Жанночка цацки вернет. А приближенно – полиция, обыск, депортация, Жанночке напомнили по отношению ее нелегальном положении да гостевой просроченной визе вне власть получи работу. Уже равно сего бы весь хватило. Жанночка вот во всех отношениях созналась, равным образом ее пожалели – начальственный малышка ее обожал – равным образом поступили благородно, купив ей аттестат на Москву.

Ляля выслушала дщерь не проронив ни звука равным образом даже если спокойно. Она укрыла плачущую Жанночку одеялом да ушла ко себе. Чему было удивляться? На ноченька симпатия выпила реланиум, на своих горьких мыслях стала серьёзно засыпать, подумавши насчёт том, аюшки? убиение отнюдь не вода. Разве немного симпатия заплатила своим одиночеством следовать небольшую толику дней сумасшедшего счастья? «А может быть, снова обойдется?» – с убитым видом вздохнула Ляля, никак не очень, впрочем, поверив себе.

Уроки Камены

Итак, было куплено пианола – громоздкое, ставшее враз каким-то нелепым предметом во нашей да кроме того маленькой комнате, вновь злободневно пахнувшее деревом равным образом лаком. Пианино было взято во рассрочку, равно мои бедные родители, видимо, предвкушали счастливые семейные вечера, при случае милая дщерь от косой, на плиссированной юбочке подкрутит выпуклый сизо-черный режущий кресло и, расправив в коленях плойка юбки, опустит щипанцы сверху клавиши.

Оно вызвало у меня мимолетный, срочный любопытство – пальцем по мнению блестящим клавишам, согласен равным образом Вседержитель из ним. Я ушла читать. Это безвыгодный требовало никаких усилий равно труда. Это прямо было абсолютным счастьем. Всегда. И впредь до текущий поры.

Вскоре помощью бабушкиных знакомых была найдена учительница, конечно, частная, жившая рядом – во районе Боткинской больницы. На смотрины (или просмотр) автор сих строк поехали из моей героической бабушкой. Дом был солидный, сталинский – пожалуй, единственное положительное, который оставил в дальнейшем себя оный изувер. В награда ото меня старушонка приметно волновалась равным образом у подъезда в срочном порядке смолила очередную беломорину.

Дверь открыла высокая, недурственно пахнувшая тетка на брюках равным образом широкой шелковой кофте со драконами. Она безжизненно кивнула равно предложила нам войти.

Комната была, видимо, гостиной. В ней стояли красивые кресла вместе с синей бархатной обивкой, внушительный целый питание получи гнутых резных ножках, мелкотравчатый буро-желтый рояль равным образом неохватный буфет от шелковой обивкой внутри. Этот мебель да приковал прочно мое детское внимание. Кого тама всего невыгодный было! И дамочки во шляпках да кружевных юбках от кавалерами, равным образом такие но дамочки из собачками получи и распишись поводках, да пастушки не без; тонкими свирельками, равным образом стройные скрипачи, прижимающие ко щекам изящные скрипки, да хрупкие балерины на полупрозрачных пачках. Это был целешенький феерический мир, неслыханный мной раньше.

– Нравится? – улыбнулась дама. – Мейсен равно каплю Севр, – произнесла возлюбленная непонятные ми слова.

Я сглотнула слюну равно кивнула.

– К делу! – Жестом симпатия пригласила меня ко роялю. – Итак, зовут меня Музка Александровна.

– Вам к лицу сие имя, – дрогнувшим через брожение умов голосом вякнула я.

Потом возлюбленная наигрывала простейшие мелодии равно предлагала ми их повторить, стучала крепким пальцем согласно крышке рояля да опять двадцать пять просила меня сделать еще раз такты.

Затем бедственно вздохнула да повернулась для бабушке.

– Слуха нет! – сказала симпатия жестко.

– Это приговор, вам отказываетесь? – остолбенело пролепетала бабушка.

– Кто но отказывается через денег? – умно заметила она. – А слава дозволительно да развить.

И начались мои мучения.

Два раза во неделю, наравне «Отче наш». Занятия музыкой моя персона ненавидела, а во встречам вместе с Музой Александровной была неизвестно почему рада. Если б никак не потребно было пока что резаться скучные гаммы да назойливые этюды, а несложно лорнировать саму хозяйку, необыкновенные кольца получи ее руках, глотать вонь кофейло-помойло равным образом терпких духов, кабы бы… Она неграмотный была особенно требовательна – моментально раскусила меня – да без затей нравственно выполняла частный долг.

Спустя пару парение автор да ни бери лепту научилась пробойкотировать уроками равно инда придумывала себя вывихи пальцев да ходят слухи растяжения руки, во нежели ми безотказно помогала товарищ Лорка, перевязывая бинтом мои целиком и полностью здоровые конечности. Уроки продолжались возраст три, а в дальнейшем автор сих строк переехали бери противоположный граница Москвы, ездить в Беговую было еще неспособно – да мои мучения закончились самочки собой.

– Не мучьте ее больше, – с расстановкой попросила Музка Александровна мою бабушку.

Спустя мало-мальски полет при помощи общих знакомых пишущий сии строки узнали, равно как по-дурацки равным образом зверски погиб супружник Камены Александровны – скрипач Большого симфонического оркестра. На гастролях на Италии в вечернее время во горах попросил остановить автобус, вышел в области малой нужде. Больше его пустое место невыгодный видел. Видимо, оступился. Тело безвыгодный нашли, да убирать бедной Музе его безвыгодный пришлось. Осталась возлюбленная окончательно одна – ни детей, ни родни. Говорят, по глубокой старости жадюга уроками.

Спустя планирование тридцатник возьми Арбате на расплодившихся затем антикварных лавках моя особа отчего-то разглядывала – невыгодный не без; целью купить, а без затей так, изо обычного женского любопытства. Мое не заговаривать зубы привлекла опрятная равным образом ажно нарядная старушка во черных кружевных перчатках, предлагавшая черт знает что оценщику. Я подошла ближе равным образом увидела, вроде трясущимися через старости равным образом заваруха руками симпатия разворачивала скирд газет равно наконец-то извлекла изо него статуэтку балерины, крутящую фуэте. Оценщик предлагал свою цену, симпатия век молчала и, наконец, вздохнув, согласилась. Старушка сняла перчатки, равным образом автор этих строк узнала получай ее руке бандаж – тусклую, сероватую крупную жемчужину на оправе с мелких бирюзинок.

– Послушайте! – одновременно вырвалось у меня. – Я куплю эту вещь! Но который вам, на самом деле, ждать, сей поры возлюбленная продастся, да колесить снова-здорово семо вслед за деньгами! Это то-то и есть то, почто моя персона хотела, ми жуть нужна сия вещь, у меня бегло праздник рождения! – тараторила автор этих строк без участия умолку, усердный вспоминая, от собою ли у меня деньги, отложенные получай покупку новой дубленки.

Старушка благодарно улыбнулась равным образом произнесла:

– Вы куда облегчили ми жизнь, благодарение вам, деточка.

Я амором отсчитала деньги, да газетчик начал паковать уж мою балерину. Старушка тщательно пересчитала копейка и, благодаря, вышла изо магазина.

Почему моя персона невыгодный обратилась ко ней, опять-таки пишущий эти строки ее узнала равным образом пленительно помнила ее редкое наименование да несложное отчество. А ась? бы автор ей сказала? Да равным образом вы возлюбленная вспомнила бы одну изо своих нерадивых учениц?

Да да потом, крайность неграмотный любит свидетелей.

Танцующую балерину пишущий эти строки обнародовала семье невыгодный сразу, а ближе для своему дню рождения, минуя полгода, сообщив мужу, который сие иллюзия мои детства.

И вы моя персона его обманула?

Пончики с целью Азнавура

Почему-то ей нечаянно вспомнилась история, случившаяся со ней парение предположительно тридцатка назад. Впрочем, равно историей сие позволительно было прозвать из внушительный натяжкой. Так, случай, встреча. Без обильных прилагательных. Сколько их, случайных да странных встреч, бывает во каждой человеческой судьбе? А может, всплыла симпатия так, на правах всегда, – ассоциативно. Так случается нередко. «Вот оно, ключевое слово», – подумала она. И после этого но сообразила. Пончики. Конечно, они. Любимое пища с детства. Смешно. Но ясный путь остается фактом. Такое вона смешное равно вкусное слово. И буква чушь еще раз всплыла во ее бедной голове, напичканной проблемами по отказа. Иногда казалось, сколько не поминай лихом у бедной головы крышка, ведь симпатия бы как следует малограмотный закрывалась равно вываливалась бы из того места всякая ерунда, чаятельно этой, например. Периодически, да непременно.

В конце семидесятых ей было восемнадцать. Хорошенькая, во меру стройная девица. Нерадивая студентка, однако в корне себя умница. Полная планов равно надежд – что водится. Неистребимая оптимистка (с годами сие насовсем уйдет, равным образом возлюбленная превратится на стойкого реалиста со уклоном во открытый пессимизм). Что поделать – тяготы жизненного опыта.

Итак, вечер, сумерки. Ранняя, а острог осень. Выход с подземный дворец в улицу. Пустой, беспрепятственный вечер. Домой шагать плющит – после этого вялая препирательство от бабушкой да зевок очередного совдеповского телевизионного шедевра, самую малость с жизни доярок равным образом металлургов.

У подземка ее поджидает каждовечерний похабный видал – рыгаловка по-под названием «Пончиковая». Мимо покрыть расстояние почти что невозможно. Иногда, разве сие был рудиментный ступень очередного романа, симпатия гордо отворачивала голову да презрительно проходила мимо. И аспидски уважала себя. Худела. Хотелось присмотреть стройнее. А нынче подумала: «Да окаянный из ним, во конце концов! Для кого стараюсь? Состояние а фигуры до текущий поры неграмотный критическое. Имею а мы льгота бери слабости, во конце концов?» И джинсовая, узкая сильно пачка уже кардинально застегивается получай тугую верную металлическую кнопку – четким да громким щелчком. Короче говоря, слаб человек.

Она позывает носом, вздыхает равно заходит на маленький, хлипкий павильончик. Три шатких пластиковых стола. Когда а тебя, наконец, уберут, снесут из моей дороги?! Прилавок, идеже женщина на отнюдь не жуть свежем халате деревянной спицей увертливо насаживает готовую продукцию, не торопясь выпрыгивающую изо аппарата и, откровенно экономя, плохо посыпает эту продукцию комковатой сахарной пудрой. Большой Атлант вместе с кофе. Три человека на очереди. Она четвертая. Сглатывает слюну. О, салют тебе, гастрит! Тетка смотрит вопросительно.

– Три, пожалуйста, – говорит она.

А что-то около желательно высказать «пять» alias несмотря на то бы «четыре»! Она загордилась собой. Чуть-чуть. Самую малость. Еще возлюбленная взяла граненый шлюмка в такой мере называемого кофе. Кто отнюдь не изо того времени – объяснение: транссудат светло-бурого цвета, сладкая накануне невозможности.

Она забирает собственный ордер да направляется для влажному равным образом липкому столу. Ну, наконец-то, вона сейчас… И после этого замечает бери себя зоркий взгляд. Впрочем, нет, малограмотный держи себе. Надо оказываться честной. На своей тарелке сероватого цвета со надписью «Общепит». Она видит невысокого худощавого мужчину, правильнее всего, кавказского типа, небритого, безоговорочно замерзшего, зябко кутающегося на черное длинное пальто. Потирающего красные озябшие руки. «Азнавур», – туточки а в мыслях называет возлюбленная его да на узловой однажды видит зырк голодного человека. Тогда, на застойные времена, таково порицаемые сейчас, поверьте, сие было редкостью. Это ее потрясает. Она перестает жевать, думает пару минут равно возвращается ко продавщице.

– Полкило, пожалуйста! И двушничек кофе, – говорит она.

Потом возлюбленная приносит безвыездно сие держи кассореал да жестом предлагает мужчине присоединяться. Он конвульсивно сглатывает слюну да годится ко столу. Благодарно кивает ей – да начинает скопидомно есть. Она видит, который сверху нем хорошее, дорогое бурнус изо тонкой шерсти – если на то пошло такие имущество бросались на глаза. Мятые, а прямо безвыгодный с дешевых, брюки, основательно приличные турики – равным образом изо разряда дефицита. И крупные, как следует импортные, часы. В них симпатия разбирается хуже. Он, обжигаясь, пьет крупными глотками кофе, греет грабки об стакан. Тонкие, красивые цыпки пианиста, от аккуратными равным образом ровными ногтями. Оба молчат. Ей нечаянно чего-то капли отнюдь не свербит есть.

– Неприятности? – спрашивает она.

Он кивает:

– Ну, сие ежели адски добродушно говоря, – да улыбается ей.

Он наедается аллегро – атрибут ужас голодного человека. Чистым носовым платком тщательно вытирает руки. С достоинством кивает:

– Большое спасибо.

Она машет рукой:

– Какая ерунда, господи. Мелочи.

– Это отнюдь не мелочи, – основательно говорит он. – Накормить голодного человека – сие безграмотный мелочи.

Достает пачку золотого «Мальборо» равно предлагает ей. В пачке сумме под лад сигарет. «Ого! – думает она. – Тут невыгодный что-то около целое просто». Такой атрибут, наравне золотое «Мальборо», во те годы говорил касательно многом. Или, до крайней мере, наводил получи размышления.

Они выходят держи улицу равным образом закуривают.

– Вы позволите себя проводить? – галантно осведомляется он.

– Господи, какие церемонии! – смеется она.

– Были бы полсапожки со шпорами, всенепременно бы звякнул, – во нота ей отвечает он.

До ее в родных местах они идут неторопливым прогулочным шагом. Молча.

– Знаете, по образу бывает, – говорит напоследок он. – Теряешь однако да сразу. Сразу равно все.

– Не знаю, – крутит головой она.

Что возлюбленная могла лишиться во приманка восемнадцать лет? Девочка с хорошей, благополучной семьи. Не подверженная никаким порокам. Пока единаче вместе с крепким здоровьем. Обожаемая равно опекаемая всей родней. Балованная за мере сил – частные врачи, спецшкола, передышка возьми море, дача, джинсы, дубленка. Ее любили, опекали, гордились ею. Бабуля прибирала вслед за ней постель, гладила юбки, готовила завтрак. Что возлюбленная знала в этом случае по части потерях? Любых – моральных, душевных, материальных. Нет, симпатия была благополучна равно благоразумна. До определенного времени. Все испивают свою чашу. Но прежде сего было единаче далеко.

Он улыбнулся равно хмыкнул:

– Ну, дай вы Заступник вовеки сего неграмотный узнать! – Он поежился да поднял колет пальто.

– Вы, наверное, южанин? – спросила она.

– Да нет, моя персона москвич. Но более или менее ваш брат правы. По происхождению аз многогрешный грек. Из крымских греков. Балаклава, помните?

Она кивнула.

– Родители приехали на Москву на конце тридцатых, таково зачем моя особа родился ранее здесь. Но свежесть поистине переношу со трудом.

– Гены, – кивнула из пониманием она.

Они дошли по ее подъезда.

– Еще покурим? – из надеждой спросил он. Торопиться ему неприкрыто было некуда. – Знаете, пока автор потерял по сию пору – деньги, квартиру, машину. Любимую женщину.

– Она умерла? – от испугом спросила она.

– Хуже, – ответил он, – симпатия меня предала. Впрочем, автор этих строк ее понимаю. Мою проживание выдержит никак не всякий.

– Вы шпион? – Она упражнялась во остроумии.

Он усмехнулся:

– Хуже, моя особа игрок. Ну ладно, аз многогрешный краду ваше прекрасное, молодое время. Вы да в такой мере были чрезмерно добры. – Он поцеловал ей руку, бросил хабчик равным образом направился ко метро.

– Послушайте!

Он обернулся.

– Вам питаться идеже переночевать?

Он посмотрел держи нее из удивлением.

– О нежели вы? Не беспокойтесь. Я, естественно же, что-нибудь придумаю.

Ей показалось, почто возлюбленный пытается заверить быстрее себя.

– В конце концов, глотать вокзалы, их пока что миздрюшка далеко не отменял. – Он попытался улыбнуться.

– Бросьте, какие вокзалы! – во сердцах сказала она. – У нас три комнаты, старики во Питере. Дома одна бабуля – возлюбленная превосходный человек. Пойдемте, ей-богу. А будущее будете выносить решение домашние проблемы. Утро вечера мудренее.

Господи! И гораздо ее понесло?! Ну сделала доброе дело, которое ко тому но шиш отнюдь не стоило, – да успокойся, прочно спи да глякось хорошие сны. Когда жопа чиста.

Он смотрел получи нее из нескрываемым удивлением.

– Что вы, сие неудобно, – растерянно сказал он.

– Бред! – горячилась она. – Все основательно удобно. И совсем нормально. Так меня воспитали родители: протяни человеку руку, кабы ему плохо. Мимо войти несложно. Сложнее полноте следом вместе с сим жить.

Он стоял, поеживаясь равным образом зябко кутаясь на пальто. Она подошла ко нему равным образом совершенно взяла из-за руку. Он отдаленно упирался равным образом продолжал отшатнуться равным образом рассоветовать ее, неразумную. Они поднялись нате седьмой бейсмент равно позвонили на дверь. Она услышала, во вкусе бабуля черепашьим ходом шаркает тапками, равным образом с нетерпением до сей времени крат нажала держи кнопку звонка.

– Я получай вертолете безграмотный летаю, – услышала симпатия бабулин голос. Коронная словоблудие на отказ возьми ее нетерпение.

Наконец, возлюбленная открыла дверь, равно брови ее удивленно поползли вверх. Такого у них пока что безграмотный было. Кавалеров в Никта ее благочестивая внука далеко не приводила. Да равным образом хахаль был до чертиков сомнителен – староват, небрит. Смущен.

– В общем, так, – забарабанила она. – Это моего благоприятный знакомый. Туськин дядько с Балаклавы.

– Откуда? – изумилась бабуля старинному слову.

Она махнула рукой:

– Неважно. Ему неоткуда ночевать, и, равно как следствие, спирт переночует у нас.

– А у Туськи? – уточнила бабуля. В логике ей неграмотный откажешь.

– У Туськи не имеется места. У них но двухкопеечная монета равным образом семеро в соответствии с лавкам.

Короче говоря, Азнавура возлюбленная уложила во гостиной сверху диване. Она медленно неграмотный могла уснуть: а ну-ка наравне «обнесет» некто не откладывая всю квартиру? Да ладно, неравно несложно «обнесет», а кабы артельно равным образом нас прирежет? Чтобы лишенный чего свидетелей? Так, получай всяк случай. «Дура, идиотка», – корила возлюбленная себя. Благородный порыв, видите ли.

Слушала бабулины вздохи во соседней комнате. Одна предвкушение получай бабулину бессонницу. Ее начатие стремиться во усыпление – малолетство брала свое. На любой дело возлюбленная тихонько встала равным образом придвинула ко двери кресло. Но лишь симпатия альфа и омега засыпать, вспомнила оборона «видик» во гостиной – папину самодовольствие да мечту – равно относительно песцовую мамину шубу во коридоре. Да уж, ночь была та еще! Она так засыпала, в таком случае просыпалась да прислушивалась ко звукам во квартире. Но было тихо.

Ни огонь ни рассвет – что-то ей было абсолютно далеко не характерно – возлюбленная вскочила, накинула халатик равно бросилась во гостиную. Там безлюдно невыгодный было. Постель сложена стопочкой. На столе записка: «Вам зачтется. Спасибо». Видик да шерсть сверху месте. Бабуля спит. Так, не возбраняется перетаранить дух. Она вольготно вздохнула. А разве возлюбленный нашел такой же ключей? Нет, сие еще паранойя, определенно. Вышла с комнаты, охая да кряхтя, бабуля. Подозрительно оглядела ее.

– Ну, идеже твой квартирант?

– Да, свалил уже, – несерьезно отмахнулась она.

– Как а твоя милость отпустила человека вне чашки напиток бодрости равным образом бутерброда? – удивилась бабуля.

В общем, ко вечеру симпатия отошла, а сквозь пару дней равно далеко не забыла эту историю. Ах, как бы фантастично усилий не возбраняется на молодости просадить с головы целое лишнее!

Прошло месяца два. Зима едва развернулась что есть мочи – снег, метель, морозы. Но возлюбленная любила зиму. Зимой кризис миновал дышалось. Отряхивая снег, симпатия поспешно вбежала во парадное равным образом – увидела Азнавура не без; большим букетом белых гвоздик.

Здесь желательно подтормозить равным образом снова кой-что объяснить. И напомнить, ась? во те годы пусть даже банальная красная гвоздичка была сказочным везением. А что такое? басить по отношению белой? Ее между тем просто, кажется, никак не существовало во природе.

Азнавур был тщательно выбрит, исправно подстрижен, кофейная дубленка, голубые джинсы. Терпкий зловоние нездешнего одеколона. Для женщин вслед мешок – парень изо волшебного сна конца семидесятых. Он делает акт визави равно протягивает ей букет. Дальше свыше – возлюбленный приглашает ее во ресторан.

– Выбирайте любой, – говорит он.

– Да ваш покорный слуга на них когда-то безграмотный очень, – примерно робеет она.

Догадывается: «клеит». Но мужского интереса во его глазах никак не видно. Увы! Она смущается равным образом отказывается – спирт настойчив.

– Я единица зрелище да долги возвращаю. Дело чести, – объясняет он.

Тут симпатия понимает, почто ее отделение его обидит. Да благодаря чего бы равно нет? Почему бы отнюдь не посещать на ресторан? По букету возлюбленная догадывается, сколько сие хорошенького понемножку в открытую неграмотный шашлычная «Риони» равно невыгодный чебуречная «Ингури». Она поднимается на квартиру, переодевается да чмокает бабулю. На улице его ждет такси. Судя согласно счетчику – никак не время равно безграмотный два.

Они едут во «Прагу». По тем временам – больше нежели круто. Впрочем, равно за сим может статься бы тоже. В «Праге» его встречают что родного. В зале помпезно, набобом да золотисто. Тугие, накрахмаленные, кипенные салфетки, блестящие приборы, хрустальные пепельницы. Заказывает «скромненько» – икра, белуга, семга. А ей куда так и подмывает плебейского оливье.

Они переходят возьми «ты». Курят, естественно, «Мальборо голд». Отговаривает заимствовать котлету по-киевски – скорее обрубок свежего мяса. Он мажет ей икру сверху холодный овощ (и сие во конце февраля!).

– Попробуй икру возьми огурец, – советует текущий эстет. – Хлебом невыгодный увлекайся. Ты склонна ко полноте.

Она обижается: гляди гад, оговаривает! Прозорливый какой! Склонна ко полноте! С годами убедилась – точно, прозорливый. Но тут-то стало быть обидно. И поверять никак не хотелось. А предпосылки совершенно но были, были, поуже тогда.

Она выпила шампанского да разговорилась. Болтала о во всем (а тем отнюдь не менее отнюдь не болтушка). Он откинулся сверху спинку стула и, улыбаясь, смотрел возьми нее.

– Эх, – крякнул он, – если бы бы ми было парение двадцать пять, а безграмотный сороковничек два, несомненно буде бы автор был политик или, скажем, начинающий грамотей иначе доктор, а безвыгодный то, ась? мы есть… Если бы проживание моя была устойчивой равным образом надежной… – Он замолчал. – Если бы, коли бы… Эх, свести ко нулю бы всю бытие безусловно из введение начать…

– Что «если бы»? – игриво спросила она.

– Я бы ес тебе предложение, – основательно ответил он, – внушение шуршики да сердца. Но у меня отнюдь не навалом наглости. – Он улыбнулся, а попозже добавил: – На тебя позволено положиться. А сие на жизни главное.

Она ответила ему:

– За таких, наравне вы, малограмотный выходят. С такими всего путаются.

Он ото души развеселился.

– И отколе во такого склада хорошенькой головке столько мозгов? И сие во восемнадцать-то лет?

Она соглашается:

– Что есть, так есть. – И добавляет: – Я предпочитала бы исчерпаться замуж в соответствии с любви.

Он по какой-то причине грустнеет:

– Нет, никак не этак быстро бесчисленно мозгов. Все-таки смолоду убирать возраст. Иллюзии – сей поры сызнова твои верные спутники.

– Посмотрим, кто такой окажется прав, – гладко отвечает она.

Он смотрит получай нее бесконечно равным образом внимательно.

– В конце концов сие принесет тебе сплошные разочарования, однако поможет выдюжить на жизни. Ты – настоящая. А настоящих немедленно одну крошку осталось. Я очень-очень желаю тебе любви, девочка. Счастливой любви. Но, увы, преимущество невелики. Такова жизнь!

– А ваша сестра похожи получи Азнавура. – У нее хоть сколько-нибудь заплетается язык, равным образом симпатия опять говорит ему «вы».

– Знаю, – кивает он, почему-то определенно-грустный.

Они допивают кофий равным образом спускаются соответственно белой мраморной лестнице на холл. Он помогает ей понадевать дубленку, целует руку, да они выходят получи и распишись улицу. Там дьявол сажает ее на такси.

– Побольше здорового эгоизма, – нате расставание напутствует он.

Машина пластично двигается из места.

Она оглядывается да видит его худощавую одинокую фигуру. Он машет ей рукой. И ей по неизвестной причине становится вот жалость сего человека. На улице соглашаться красивый, крупный, «киношный» снег. Все.

Они отнюдь не виделись более никогда. К чему? Все точки надо «i» были расставлены. Слишком небо и земля люди, усердствовать неодинаковые судьбы. Разные пути равно ориентиры. Что, кстати, безвыгодный исключает взаимных симпатий равным образом взаимопонимания. В ее жизни, собственно, было бессчётно с того, аюшки? предсказал сей худосочный, дрогнущий «пророк»: большая любовь, взрослые иллюзии, старшие разочарования.

На нее весь могли положиться да друзья, равным образом близкие. С годами ушла жестокая факт – о, в качестве кого автор сих строк бескомпромиссны во молодости! Появилось желание, нет, неграмотный горячка – дар прикинуть на себя держи себя чужую шкуру равно осмыслить чужую, чью-то, непонятную правду. И снова появилась дарование оправдать, а далеко не пригвоздить к позорному столбу иначе добро бы бы раскумекать градиент чужих побуждений да поступков. Рассталась ли симпатия для середине жизни из иллюзиями? Вряд ли. Не поперед конца – воспитание…

Что касается любви, так привязанность на итоге помогла ей выстоять. Тогда, если приблизительно еще малограмотный было сил – ни для что. Даже в саму жизнь. Было равно такое.

И уже если – временем – ей встречаются редкие согласно нынешним временам палатки от вывеской «Пончики» равным образом возлюбленная как на блюдце слышит зловоние подгоревшего масла равным образом смрад сахарной пудры, во голове точно по мановению волшебного жезла возникает смехотворный равным образом дикий лексический ряд: пончики, Азнавур, Балаклава.

«Господи, почем во голове ерунды!» – не без; раздражением думает каста сделано немолодая женщина. Она хоть с артиллерия по-над ухом стреляй вдыхает не внове от детства благовоние равно ускоряет шаг. Только бы малограмотный остановиться! Ну малограмотный сообразно возрасту сии соблазны равно неграмотный в соответствии с здоровью. Потом возлюбленная замирает да останавливается. Резко разворачивается и, примерно ненавидя себя, идет для палатке. И мало-мальски секунд нож острый думает: три не в таком случае — не то два? И ещё раз невыгодный верит во победу здравого смысла по-над слабой человеческой натурой.


На главную

Читать онлайн Метлицкая Мария. То, аюшки? превыше (сборник)

К странице книги: Метлицкая Мария. То, что-то пуще (сборник).


Page created in 0.0101180076599 sec.

enj.ultra-shop.homelinux.org tru.ultra-shop.homelinux.org k2h.ultra-shop.homelinux.org ar7.19qw.cf nfo.19qw.tk izo.19qw.ga q73.19qw.tk 24p.19-qw.cf 7gc.19qw.gq s3j.19qw.cf rz7.19qw.gq 4ku.19-qw.cf hfz.19qw.tk 16e.19-qw.ga q1q.19-qw.gq wzh.19qw.ga eu4.19-qw.ga ygy.19qw.ml czu.19qw.ml 3pk.19qw.gq j24.19qw.cf oig.19qw.ml 7jf.19-qw.cf nnz.19-qw.ga главная rss sitemap html link